Книга Отречение, страница 83 – Алиса Клима

Все захохотали, понимая, почему Гречихин хотел поскорее перейти на «ты». Ларионов тоже улыбнулся.

— А вы можете меня спокойно называть Гришей.

— Это не сильно поможет, – подтолкнул Гречихина капитан Панин.

— Вот заразы, сговорились! – с добротой в голосе засмеялся Гречихин. – Я уж лучше тогда буду звать тебя Ларионов. Фамилия уж больно красивая.

На какой-то момент их глаза встретились, и Ларионов вдруг окончательно понял, что Гречихин был очень добр и любезен.

— А где квартировался? – поинтересовался Ларионов, выпивая с новыми друзьями за встречу и желая поскорее загасить тяжкое похмелье.

— В Норильске, – ответил Гречихин, все еще не веря, что едет на запад. Он с удовольствием закусил кусочком муксуна, обмотанного перышком батуна.

— В Норлаге он служил, – сказал, не спеша пережевывая, Трофимов. – В Норлаге.

Ларионов с грустью подумал, что никогда он уже не избавится от своего лагерного прошлого. Никогда он не сможет стереть из памяти страдания и несправедливость, которые он повсюду видел. Он также думал, как печально было встречать таких милых людей, как Гречихин, и узнавать, что они имели отношение к ИТЛ. Так и его принимали с радостью, а потом, узнавая, откуда он, считали отщепенцем. И, что было невыносимо, не кто-то считал его на самом деле отщепенцем, а он сам себя таковым считал. Этот вытесняемый и подавляемый стыд, казалось, замечали все. Он чувствовал себя вором, преступником, обладавшим властью не по праву. И всякий раз, когда что-то напоминало ему об этом, этот стыд вызывал в нем ярость и тоску одновременно – чувство, столь свойственное многим русским людям. Потому что он знал уже определенно, что был повинен в страданиях тысяч людей, но не мог предпринять ничего существенного для исправления ситуации. Это было проклятием для него, для его народа! И осознание этого бремени, принятого и одновременно не осмысленного полноценно бессилия порождало хроническую боль.

Ларионов вздрогнул, вырванный из сумрачных дум в действительность.

— Мы вот о чем говорили, Григорий Александрович, – поспешил перевести разговор на другую тему Антон Степанович. – Вы уж не обессудьте да рассудите нас.

Ларионов пожал плечами, не вполне еще вернувшись в обсуждение из состояния блуждающего ума.

— Просто, Гриша, – оживился Гречихин, – многие считают войну с Германией блефом немцев. А я не верю! Да, немца побили в мировой. А он опять попрет.

— А я думаю, не попрет! – вскипел Антон Степанович. – Француз убег, немец убег. Кто в Россию со штыком придет, от штыка и падет.

— Но одно не исключает другое! – настаивал Гречихин. – Конечно, если бы война была близка, Политбюро давно бы объявило о сроках мобилизации; велась бы подготовка. Но ведь и Великую войну думали избежать…

— Что вы хотите этим сказать? – К ним подвинулся пожилой мужчина в соломенной шляпе и парусиновых тунике и штанах. – Не хочу вас задеть, но разве не нелепо было бы предполагать, что Германия полезет на такого слона, как Советский Союз?

Гречихин стушевался, чувствуя неодобрение большинства. Ларионов решил прийти на помощь.

— Война всегда возможна. Думаю, если мы не проведем перевооружение армии, нам будет нелегко.

— Так-так, – заинтересовался Антон Степанович.

— Один мой подопечный вояка считает, что нам нечем воевать. Говорил, что все будет как в первую войну, когда значительно не хватало снарядов. Но даже если бы и было, я вижу проблему в том, что мы уделяем мало внимания тактическим операциям малых групп, строим стратегию в основном вокруг масштабных передвижений армий, не развиваем сложные оборонительные и отступательные стратегии…