Книга Отречение, страница 86 – Алиса Клима

— Ну что, касатики, вернулись?

Ларионов был пьяный и благодушный.

— Лукич, я отыгрался сегодня, – сказал он с азартом в голосе, и глаза его поблескивали.

— Вот это важно, – кивнул одобрительно Лукич. – Скоро у тебя дело большое, сынок. А на дело надо идти с огоньком в груди.

— Эх, Лукич, – протянул Ларионов. – Да я, может, за эти дни столько понял, сколько за всю жизнь не смог.

— А здорово ты, товарищ майор, этого лысого пня отбрил, – неожиданно сказал Антон Степанович. – Я тебя вовек не забуду. Приезжай к нам в Сергиев Посад, найдешь меня. Я тебе завсегда рад буду. Как родному – ей-богу!

Ларионов похлопал Антона Степановича по спине.

— А тебе вот ко мне не сто́ит, – засмеялся он.

Они простились, и Антон Степанович сразу заснул, как обычно, сидя.

— Лукич, – сказал Ларионов, когда Антон Степанович уже храпел. – Спасибо тебе.

Лукич смотрел весело на Ларионова.

— И тебе, касатик.

— А мне-то за что?

— Что не перевелись люди бравые на земле русской, – ответил Лукич без всякого пафоса. – И прости грешного старика, коль чем обидел.

Ларионов покраснел, не понимая, как его неотесанность и вспыльчивость могли вызвать у Лукича такие добрые чувства и умозаключения.

Наутро Ларионов поднялся рано. Он привел в порядок форму, выбрился и курил у окна. Люба принесла горячего чая, и они сидели втроем с Лукичом и беседовали. За окном проносились родные для Ларионова картины средней полосы. Холмы и степи Сибири и Урала сменились на спокойные, ровные поля и смешанные леса, в которых мелькали белыми станами березы, зеленели вязы и раскидистые дубы.

Ларионов чувствовал нараставшее волнение. Прошло не так много дней с тех пор, как он оставил лагпункт. Но ему казалось, что пролетели недели. Ничего теперь не напоминало ему о лагерной жизни. Не было ни колючей проволоки, ни бараков, ни людей в серых фуфайках и «пыжиках» – только просторы, избы и крестьяне. Он хорошо знал эту дорогу, и, когда в очередной раз поезд стал замедляться, Ларионов понял, что ему пришло время сходить.

Состав неторопливо, пыхтя и фыркая, подошел к платформе Болдино, толкнулся и остановился, заскрипев колодками. Ларионов поднялся, взял мешки и поспешил обнять Лукича и Любу – остальные еще спали. Дуняша пробудилась от толчка и свесила ноги с полки.

— Дядя Гриша, ты куда? – спросила она капризно. – Обещал вчера в лошадку еще поиграть, а сам стал пьяный-распьяный…

Ларионов поцеловал ей руку, болтавшуюся между колен.

— Пора мне, прощай, Дуняша!

Дуняша помахала рукой и завалилась обратно спать.

— Лукич… – Ларионов посмотрел на старика долгим взглядом, словно все им сказав.

— Без правды жить легче, да помирать тяжело, – подмигнул Лукич. – Ступай с Богом, сынок. Бог милостив…

Ларионов протиснулся к выходу, спрыгнул на платформу и закурил. Свежий утренний воздух опьянил его. Ларионов нашел в окне Любу и Лукича и махнул им рукой. Люба что-то говорила, не обращая внимания на то, что Ларионов ее не слышал, а Лукич смотрел на Ларионова своими добрыми лазоревыми глазами и одобрительно кивал. Поезд тронулся, и Ларионов все хуже видел их лица. А потом они и вовсе исчезли, и Ларионов остался один на платформе. С ним сошло всего несколько человек, и все они уже куда-то разбрелись. В глубине платформы на скамейке дремал станционный смотритель, а рядом спали, свернувшись, пегий и рыжий псы.