Книга Отречение, страница 176 – Алиса Клима

— О чем ты задумалась, Верочка?! – крикнул Ларионов и замедлил ход лошади, чтобы поравняться с ней.

— Завтра в клубе танцы, – сказала она. – Вы пойдете?

— Не думаю, что мне там место.

— Ах да, конечно, – нарочито засмеялась Вера. – Я забыла, что начальнику лагеря не пристало быть среди зэков.

— Верочка, зачем ты так? – слабо улыбнулся он. – Я просто буду смущать людей своим присутствием, сковывать их. Ни к чему это. Пусть веселятся. А разве ты идешь?

— Конечно, – удивилась вопросу Вера. – Я ведь одна из этих людей, не так ли? Я хочу жить полной жизнью. А выбор тут невелик. За четыре года может многое поднадоесть, – засмеялась она.

Вера заметила, как загрустил Ларионов.

— Ты предвосхищаешь события, – сказал он.

— В каком смысле?

— Ты не знаешь свою судьбу, – ответил он уклончиво. – Возможно, что-то изменится…

— Многое может измениться, – сказала Вера без тени упрека. – Могут приехать вертухаи и расстрелять нас, могут добавить срок, могут перевести на Колыму…

— С каких пор ты стала склонна к унынию? – спросил весело Ларионов.

— Скорее, к принятию судьбы, – так же весело ответила Вера. – И именно поэтому я собираюсь завтра танцевать!

Уже ночью в постели Ларионов думал, как теперь все должно хорошо складываться в лагере. Ему казалось, он нащупал наконец верный путь. Даже пусть и не сбылись его надежды, связанные с изменениями в лагерной системе; и пусть с Верой они были по-прежнему далеки, он все же видел впереди свет, и радость беспричинно разливалась в его душе. Уснул он поздно.

Рано утром в спальню постучались. По стуку Ларионов понял, что то был Кузьмич. Он мгновенно пробудился, так как такой ранний визит не мог быть добрым знамением, и выскочил в кальсонах в прихожую. Кузьмич поздоровался и вручил Ларионову телеграмму. Туманов кратко сообщал, что готов приказ о переводе его в Москву. Ларионов побелел и покрылся холодным потом.

Он прошел босиком в кухню и растерянно блуждал взглядом по углам, держа в руках лист с убийственной новостью. Кузьмич с грустью смотрел на хозяина. Ларионов чувствовал, что готов разорвать все на своем пути, и, чтобы взять под контроль ярость, выпил. Он тяжело задышал и потом вдруг с печалью и усталостью взглянул на Кузьмича.

— Я выезжаю в Новосиб, – вдруг жестко и глухо сказал он. – Приказываю самовольно никого про ситуацию не информировать.

— Так точно, – сурово ответил Кузьмич. – А с ней-то как? Ведь начнет выяснять…

— Я должен подумать, – сухо сказал Ларионов, и Кузьмич видел знакомое движение желваков хозяина. – По пути в Новосиб будет время. Вели Паздееву собираться – до Новосиба поедет с нами. По дороге составлю основные распоряжения.

Кузьмич поспешил в казарму.

Ларионов почувствовал, как слезы кусают глаза. Ему нестерпимо захотелось плакать. Он ощущал напряжение всех мышц в теле и выпил еще полстакана. Впереди снова была бездна: битва, которую он мог, но не смел проиграть. Даже не то, что он потеряет Веру, но что будет с нею, было его главной тревогой.

Он запретил себе смотреть на бараки, думать о Вере и о людях, думать о том, что было сейчас смертельно больно и могло расшатать его еще до момента, когда он снова столкнется с системой. Сейчас все силы и мысли необходимо было направить на победу.

Он быстро собрался, и уже через полчаса Ларионов, Кузьмич и Паздеев ехали через лес. Лагпункт оставался позади. Возможно, теперь уже навсегда.