Книга Тебе никто не поверит, страница 110 – Майарана Мистеру

— ...таким образом, дознание полагает доказанным, — читал судья, — что обвиняемая с рождения несёт на себе тёмную метку, утаённую от святой инквизиции, владеет запретным даром пустоты и причастна к открытию врат, повлёкшему исход тьмы в мир. Желает ли кто-нибудь свидетельствовать в пользу обвиняемой?

Формула. Пустая формула, её произносили и в прошлый раз. В прошлый раз за ней стояла тишина. Долгая, вязкая, до сих пор снившаяся мне тишина, в которой мой отец сидел в третьем ряду, смотрел в пол и молчал.

— Я желаю.

Я вздрогнула и подняла голову.

Отец стоял. В парадном графском облачении, с цепью рода поверх, бледный до желтизны, и держался за спинку передней скамьи, но стоял он прямо. Гул в зале осел и стих.

— Я, Литар, граф Ваэль, свидетельствую перед Истоком и людьми. — Голос у него был негромкий и сорванный, и в мёртвой тишине его было слышно до последних рядов. — Метку моя дочь носит от рождения. Я видел её в первый час её жизни. Ни выбирать её, ни отказаться от неё моя дочь не могла, как никто из нас не выбирает цвет глаз. Скрывал метку я. Мой приказ, моя воля, мой грех, если это грех. Судите за сокрытие меня.

— Граф Ваэль...

— Я не закончил. — Отец качнулся и сжал спинку скамьи так, что побелели костяшки. — Восемнадцать лет я смотрю на эту девочку каждый день. Она не открывала никаких врат. В ночь, о которой толкует извет, она спала под моей крышей. Я готов присягнуть в этом на книге Истока, здесь и сейчас, и пусть Исток сожжёт меня, если я лгу.

По залу прошёл ропот. Присяга была делом нешуточным, это знали все, и все смотрели теперь на судей.

Я стояла, вцепившись в перекладину загородки, и не могла отвести от него глаз. Горло жгло. В прошлой жизни я пять недель ждала от него хоть слова. Хоть взгляда. Я придумывала ему оправдания, болезнь, угрозы, отчаяние, а он сидел в третьем ряду и смотрел в пол.

Но в этот раз он не молчал.

— Свидетельство отца, — сухо сказал средний судья, — принимается к сведению. Отеческая любовь достойна уважения, но слепа. Присяга родича в делах о тёмных силы не имеет, ибо кровь свидетельствует за кровь. Сядьте, граф.

— Тогда судите нас двоих.

— Сядьте, граф Ваэль, — повторил судья тем же бесцветным голосом, — или стража поможет вам сесть, и тогда род Ваэлей за одно утро лишится и чести, и наследницы. Вам выбирать.

Двое стражников уже стояли по бокам от отца. Он посмотрел на них, потом на меня. Я едва заметно качнула головой. Пожалуйста. Сядь. Ты нужен мне живым, и ты даже не представляешь, до какой степени ты мне сейчас нужен живым.

Он сел. Медленно, ломко, как очень старый человек, и спрятал лицо в ладонях.

Инквизиции было всё равно.

Судьи даже не совещались. Средний выпрямился, взял лист, и зал встал в шорохе сотен подошв. Меня тоже развернули лицом к судье. Всё повторялось с точностью дурного сна. Свет столбами, чужое дыхание сотен людей, скрип пера, заносящего каждое слово для истории.

— Именем Истока и святой инквизиции. — Тихий голос заполнил зал до самых окон. — Дознание объявляется завершённым, вина доказанной. Лиссандра Ваэль, за сокрытие тёмной метки, за утаённый дар пустоты и за причастность к открытию врат Бездны приговаривается...

Договорить ему не дали.

Лампы вдоль стен погасли разом, все до единой, словно их накрыли ладонью. Столбы света из верхних окон посерели и истончились. По залу, от дверей, потянуло холодом. Настоящим, глубоким, зимним холодом, от которого дыхание сотен людей разом стало паром, а по тёмному дереву скамей побежала, тонко потрескивая, белая изморозь.