Книга Тебе никто не поверит, страница 108 – Майарана Мистеру

Так стучат только те, кому откроют в любом случае.

Деб влетела ко мне без стука, в накинутом поверх рубахи платке, белая до синевы.

— Госпожа... там... — Губы у неё прыгали. — Дознаватели. Полный двор. И эти, в сером, с бляхами...

Одеться я успела. Даже волосы прибрать успела, и лента легла на предплечье привычным движением, туго и гладко. Руки делали всё сами, спокойно и точно, и где-то на дне этого спокойствия я с холодным интересом отметила, что совсем не удивлена.

В холле горели все лампы. Отец в наспех запахнутом халате стоял на нижней ступени и держался за перила. Кардина в утреннем сером платье, причёсанная волосок к волоску, стояла поодаль, сцепив пальцы у пояса, и на её лице лежала безупречная скорбная тревога.

Причёсанная. На рассвете. Волосок к волоску.

Их было восемь. Восьмой, немолодой, сухой, в чёрном, с усталым лицом сельского лекаря, развернул лист с тяжёлой печатью.

— Лиссандра Ваэль, дочь графа Литара Ваэля. — Голос у него был тихий и бесцветный. — По извету, поступившему в святую инквизицию, вы подозреваетесь в сокрытии тёмной метки, в утаённом даре пустоты и в причастности к открытию врат Бездны. Предписано доставить вас для дознания. Извольте следовать за нами.

— Это недоразумение. — Отец шагнул со ступени, и я услышала, как он задохнулся на середине шага. — Я граф Ваэль, это мой дом и моя дочь. Кто подписал извет? Я требую...

— Извет тайный, ваше сиятельство. — Дознаватель даже не повернул к нему головы. — Требовать вы можете письменно, в установленном порядке.

— Я поеду с ней.

— Нет, ваше сиятельство. Не поедете.

Двое в сером сдвинулись, мягко и буднично отрезав отца от меня. Он рванулся. Не оглядываясь на Кардину, не заботясь больше ни о каком спектакле, и я поняла, что вся наша осторожная игра в угасающего графа кончилась ровно в эту секунду.

— Папа. — Я сказала это громко и спокойно, и он замер. — Всё разъяснится. Это ошибка, и она разъяснится. Пожалуйста. Ради меня.

Он смотрел на меня через плечо серого дознавателя, и я впервые за обе жизни видела на его лице такой открытый, такой беспомощный ужас.

Кардина молчала скорбно сцепив пальцы. Когда меня вели мимо, она подняла руку, словно хотела коснуться моего плеча, и я чуть отстранилась. Рука повисла в воздухе.

— Девочка моя, — тихо сказала мачеха. — Всё будет хорошо.

Быстро, матушка. Я всё-таки думала, у меня есть хотя бы неделя.

Во дворе стояла закрытая повозка без окон. Утро было ясное, лёд на лужах хрустел под сапогами дознавателей, и последнее, что я увидела, прежде чем дверца закрылась, был отец. Он стоял на крыльце в халате, на холоде, и Кардина бережно, заботливо накидывала ему на плечи плед.

* * *

В камере пахло сырой соломой и почему-то ржавчиной. Я помнила этот запах из прошлой жизни.

Дознание оказалось коротким. Мне показали лист, где чужим канцелярским почерком было переписано всё. Лента на левом предплечье и то, что под лентой. Визиты «неизвестной особы в простом платье» в очистительные купальни. Старинное золото. Даже про ожог там было, слово в слово, как я сказала об этом Эрри.

Ленту с меня сняли при двух свидетельницах и писце. Полумесяц на бледной коже казался при лампе почти чёрным. Писец скрипел пером, свидетельницы старательно смотрели мимо, и сухой дознаватель разглядывал мою руку так, словно сверял опись.