Книга Тебе никто не поверит, страница 104 – Майарана Мистеру

И Деб вскрикнула.

Вскрик оборвался почти сразу. Деб зажала рот обеими ладонями и смотрела на меня поверх пальцев круглыми, совершенно белыми в темноте глазами.

Я лежала поперёк собственной кровати. В дорожном платье, в стоптанных башмаках, и в глазах у меня всё ещё стоял чужой солнечный полдень. А в комнате была ночь. Догорала свеча на столике, пахло воском и остывшим отваром, и за окном лежала привычная чернота.

— Гос... — выдохнула Деб сквозь пальцы. — Госпожа. Вы... вы из воздуха...

— Деб.

— Из воздуха, госпожа. Прямо из воздуха. Я же видела, вот тут, над кроватью, воздух порвался, и вы из него...

— Деб. — Я села. Голова гудела, и солнечный сад никак не желал выветриваться. — Воды, пожалуйста.

Она метнулась к кувшину на негнущихся ногах. Руки у неё ходили ходуном, вода плескала через край кружки, и половину она разлила, пока несла. Я выпила залпом. Холодная вода немного расставила всё по местам.

— Ты ничего не видела, — сказала я. — Совсем ничего. Я вернулась через дверь, ты задремала в кресле, тебе приснилось.

Деб прижала пустую кружку к груди, словно щит.

— Да разве ж я кому... — Голос у неё дрожал, но глаза уже стали прежними, упрямыми. — Госпожа, да я с вами хоть в Бездну, только... — Она осеклась и испуганно покосилась на то место над кроватью, где рвался воздух. — Ой. Нет. В Бездну не надо.

Я не выдержала и рассмеялась. Тихо, в подушку, чтобы не перебудить дом. Смех вышел немного дурной, со всхлипом, и Деб, помявшись, осторожно погладила меня по плечу, как гладила, наверное, своих младших.

— Я тебе всё расскажу, — пообещала я в подушку. — Когда-нибудь. Когда сама пойму хотя бы половину.

— Ложитесь, госпожа. — Она уже стягивала с меня башмаки, деловито, сердито, и только пальцы у неё всё ещё подрагивали. — Утром хоть кожу с меня снимите, а сейчас спать.

Уснула я мгновенно, словно провалилась в собственный чёрный портал. А утром я велела закладывать коляску.

* * *

Утро выдалось холодное. Ночью прихватило первые лужи, лёд на них был тонкий, серый, и колёса кололи его с сухим хрустом. Над нижним городом стояли дымы, прямые, как струны. Пахло печёными каштанами, конским потом и приближающейся зимой.

У северных ворот всё было по-прежнему. Лоточник на все лады расхваливал ленты, кумушки щупали отрез, стража скучала у створок. Я оставила Деб у лотка со сладостями и неспешно пошла вдоль рядов, будто разглядывая товар.

Крис появился рядом бесшумно. Просто шёл вдруг в полушаге от меня, руки в карманах чужой куртки, взгляд мимо. За эти недели он словно стал старше на несколько лет, хотя куртка всё так же висела на нём мешком.

— От Тома, — сказал он одними губами.

Записка перекочевала ко мне в рукав вместе с медяком, который я будто бы уронила, а он будто бы поднял. Я развернула её у лотка с орехами, прикрывшись выбором товара. Почерк у Тома оказался неожиданно ровный, скупой, без единой лишней буквы.

«Согласен».

Внутри у меня что-то отпустило. Один узел из доброго десятка, но отпустило.

— Передай ему так, — сказала я, разглядывая орехи. — Каменоломня к востоку от города, за холмами. Спросить старшего десятника Гарта. Пусть приезжает сам и детей везёт с собой. Всех. Там для них найдётся и крыша, и дело.

Крис молчал. Я покосилась на него. Он смотрел прямо перед собой, и на скулах у него ходили желваки, совсем взрослые на мальчишеском лице.