Книга Обрученные судьбой, страница 675 – Марина Струк

— Знать, те наряды, что гафорки расшить жемчугом должны… это для меня платье?

— И про шелк ведаешь ты… Ты уже все придумала себе, верно, насчет тканей, мне Ежи сказал. Да только снова не в ту сторону думы твои увели тебя. Потому и скрывал я, чтоб ранее времени не надумала чего. А открыться… гордость моя мне не давала так быстро сдаться на милость твою. Даже пан Тадеуш не ведал, для кого швеи работают денно и нощно, чей наряд сошьется из шелка. И в Варшаву я поехал, не открывая задумок своих никому, чтобы ранее сроке не открыть их. Желал не показывать, что пошел на поводу у сговора вашего. Сперва было желание поперек ему пойти, а после решил, что не к чему то — разве не едина цель у нас? На пользу мне шел тайный сговор ваш. Вот и об отъезде пана Роговского весть дядя не во вред прислал. Коли б не выехал из Варшавы, ни в жизнь бы не успел сюда, не поймал тебя на пороге земель.

— Ты думал, что я с Лешко уехать могу? — удивилась Ксения. — Да разве ж можно то?

— А разве нет? Склонялась же к нему в прошлом, — она ясно увидела, как двинулись желваки на лице Владислава при упоминании имени Роговского. — Отчего не уехать ныне, когда женой зовет?

— Я хочу, чтобы знал ты, — прошептала Ксения. — Женщина может только по праву или по сердцу принадлежать мужчине. Ни того, ни другого у пана Лешко не было, слово тебе мое в том! Была слабость единожды, да сердце воспротивилось… не смогла я… не уступила…Только в твоих руках быть желаю, только в них…

Она успела заметить тень облегчения и скрытого довольства, которая промелькнула в его глазах прежде, чем он успел закрыть их на миг, не показать ей эмоции, что вихрем взметнулись при ее словах в его душе. Он простил ей уже эту склонность, постарался забыть о ней, благо, что Роговский уехал прочь. Но узнать о том, что и не было той вовсе в том смысле, что он думал все эти дни и ночи… Истинный елей для и без того израненной души.

— Я был в десятке верст от вотчины Ежи, когда в корчму прибыл текун его, чтобы коня сменить. Распознал мой герб на хоругви, что у двери в гридницу корчмы стояла, разыскал меня, разбудил. Я едва с ума не сошел, когда прочел строки, что уезжаешь ты на рассвете. Даже не стал дочитывать, с кем земли покидаешь, — Владислав замолчал, вспоминая ту жажду крови, что вспыхнула в груди, когда разобрал неровные буквы, ту ярость, опалившую его. Будь спутником Ксении пан Роговский в то утро, он верно убил бы его, не иначе, так душа его стонала, требуя крови соперника. — Я гнал валаха всю ночь, боясь не успеть. Лишь на рассвете заметил в снегу, что повалил с неба, всадника. До самого леса не мог понять, отчего ты одна едешь, без Роговского. Лишь когда оговорилась в речи своей, осознал, кто в лесу ждет тебя. С трудом коня развернул прочь, уступая тебе, твоей мольбе безмолвной.

— Ты поверил мне тогда, — улыбнулась Ксения.

Владислав предпочел промолчать, утаивая истинные причины, что двигали им в тот миг. Он ясно прочитал в глазах Ксении страх, но страх тот был за него, не иначе. Знать, в лесах был тот, кто способен был ему худое сделать. Ему, но не ей, раз она по своей воле с теми людьми уезжала. Вот и развернул тогда валаха из леса. Он бы ни в жизнь не отбил бы Ксению у тех людей один, коли нужда пришла бы такая. А вот с людьми своими, что в метели потерялись, но к тому времени окрест быть должны были, сумел бы отобрать ее из рук чужих.