Книга Обрученные судьбой, страница 397 – Марина Струк

— Он не отпустит меня, Ксения Никитична. Другого пути нет, как отворить двери каморы. Ради Христа, помоги! — взмолился Владомир, чувствуя, как ускользает надежда, вспыхнувшая в нем, когда Ксению распознал в богато одетой панне, знал, что живет она тут, в Замке, при пане Заславском госпожой. Атаман Злотник был шибко зол, когда ему в числе прочего рассказали, что пан силой у себя православной веры девицу держит. Думал, отмстить ляху за поругание, за его нахальство, хотя бы и разорив его границы. Да и в накладе бы не остался, получив свое золото, да вон как вышло!

Будто вода сквозь пальцы утекает его надежда ныне, замер Владомир. Она скажет Заславскому, а тот непременно придет поглядеть, что за холоп попался ему в руки. Лях — не девица легковерная, того так просто не обмануть. Все припомнит тогда ему Заславский, потребует ответа за обман.

Сдавило в горле, как тогда, когда видел, как один за другим повисают на стене его товарищи, с которыми под город пришел Владомир. Грязная смерть! Не познать покоя в том мире висельнику, обречена его душа на вечные скитания по миру земному бестелесной тенью. Не встретить ему Марфуты, его лисоньки рыжей. Ведь он был уверен, несмотря на смерть от удушения, Господь принял ее душу в свои небесные чертоги, соединил с Васильком. А вот ему не суждено их будет даже увидеть…

— Я умолю пана, вот увидишь, — решительно проговорила она, и он понял по ее глазам, что это ее окончательный ответ. Черты лица Владомира застыли в тот же миг, будто холодом скованы. Он одним неуловимым движением схватил ее за меховой ворот, притянул к прутьям, вжав ее лицом в железо.

— Знать, не желаешь помочь мне? Отказываешь? Мне — своему православному брату? И ради кого? Ради католика? Ради ляшского пана? — проревел Владомир, наполняя душу Ксении страхом. Он видел ее страх и открыто наслаждался им. Знает, знает шлюха ляшская, что стоит ему только сдавить ладонями ее горло, и он убьет, как куренка, эту дрянь последнюю.

А может, и надо было тогда придушить ее, когда лежала в тереме, скинув ублюдка своего, без сознания, безвольная, а он стоял над ней, прокравшись в женские половины тайно ночью, и ждал, когда она глаза откроет. Чтобы насладиться ее горем, ее болью, ее слезами. Но решил потом, что не так сладка месть будет, да и Северский тут же опознает, кто душегубец жены его. Ушел тихо, решив, что блюдо слаще для утробы, чем дольше томится оно в печи. Он, правда, переменил свое решение после, да только объявили, что утопла боярыня в Щуре, уйдя от глаз своих девок. Не сошлось…

Закричали позади Ксении, зашевелилась толпа. Казаки тоже не стали молчать, видя картину, что стояла у них перед глазами, засвистели, заулюлюкали. Бросились к Ксении гайдуки, стали отдирать его пальцы от одежд панны, бить Владомира плетьми и кулаками. Но удары были слабые — боялись задеть панну, да и русский был силен, стойко держался, не обращал внимания на боль, словно его комары кусали, а не хлестали, не били мужские руки. Да и казаки не стали смотреть, как товарища их бьют — ввязались в заваруху, отстраняли гайдуков от клетки, отрывали их пальцы от одежд Ксении, отвлекали их от Владомира.

— Отпусти! Отпусти! — Ксения рвалась в его руках, но он держал ее крепко, и она могла только дергаться у железных прутьев, царапая себе лицо. Ее тянули в разные стороны. С треском лопнула толстая ткань верхних одежд, оторвался рукав и остался в руках у одного из гайдуков. — Отпусти меня!