Книга Дочь фортуны, страница 178 – Исабель Альенде

Подчиняясь воле народа, губернатор Калифорнии подписал указ, уполномочив капитана Гарри Лава и его отряд из двадцати добровольцев в течение трех месяцев вести охоту на Хоакина Мурьету. Каждому охотнику положили жалованье в сто пятьдесят долларов в месяц – совсем немного, учитывая, что в эту сумму входило содержание лошади, оружие и провиант, но меньше чем через неделю отряд уже был готов выступить. За голову Хоакина Мурьеты назначили награду в тысячу долларов. Как подметил в своей статье Джейкоб Фримонт, человека приговорили к смерти без суда, не установив его личность, не доказав его причастность к преступлениям; таким образом, миссия капитана Лава ничем не отличалась от линчевания. Элиза ощутила необъяснимую смесь страха и облегчения: она не хотела, чтобы эти люди убили Хоакина, но, возможно, только они и могли его отыскать; теперь Элиза мечтала покончить с неизвестностью – она устала сражаться с тенями. К тому же было маловероятно, что капитан Лав добьется успеха в том, что прежде не удавалось никому: Хоакин Мурьета казался неуязвимым. Поговаривали, что его может убить только серебряная пуля: однажды в Мурьету в упор разрядили два барабана, а он все так же продолжал скакать по Калаверасу.

— Если это чудище – твой возлюбленный, лучше бы тебе его никогда не встретить, – высказался Тао Цянь, когда Элиза показала ему ворох газетных заметок, которые собирала больше года.

— Я думаю, это не он…

— Откуда тебе знать?

В снах бывший любовник являлся Элизе в том самом потертом костюме, в тех же латаных, но чистых и отглаженных рубашках, в которых приходил на свидания в Вальпараисо. Тот же трагический облик, горящий взор, тот же запах мыла и свежего пота; Хоакин, как и прежде, брал Элизу за руки и пылко вещал о демократии. Иногда они лежали рядом на занавесках в гардеробной бок о бок, не прикасаясь друг к другу, полностью одетые, а вокруг них скрипели доски дома, терзаемые ветром с моря. И у Хоакина всегда, в каждом сне, ярко горела звезда во лбу.

— И что это означает? – поинтересовался Тао Цянь.

— У плохих людей не бывает света на лбу.

— Элиза, это только сон.

— Это не один сон, Тао, – их много…

— Значит, ты ищешь не того человека!

— Может быть, но времени я не теряла, – ответила Элиза, не вдаваясь в объяснения.

Впервые за четыре года Элиза снова начинала ощущать свое тело, которое перестало иметь значение с того момента, когда Хоакин попрощался с нею в Чили, с того злосчастного 22 декабря 1848 года. Одержимая желанием найти этого мужчину, Элиза отказалась от всего, даже от собственной женской сущности. Теперь она боялась, что в поисках любимого растеряла свою женственность, превратилась в странное бесполое создание. Иногда, скача по холмам и лесам, отдавая себя на растерзание немилосердным ветрам, Элиза вспоминала советы мисс Розы умываться молоком и не позволять лучику солнца падать на ее фарфоровую кожу, но девушка не могла отвлекаться на такие предосторожности. Она жила, преодолевая усталость и боль, но выбора у нее не было. Элиза воспринимала свое тело – а равно свои мысли, память, обоняние – как неотъемлемую часть своего естества. Прежде она не понимала, что имела в виду мисс Роза, когда говорила о душе, потому что девушка не могла выделить душу из того единого существа, которым являлась, но теперь начинала различать ее присутствие. Душа – это неизменная часть ее самой. А тело – наоборот, тот пугающий зверь, что проснулся после многолетней спячки: он не приручен и требует своего. Зверь явился, чтобы напомнить Элизе о жаре желания, который она почувствовала на вкус в краткий период свиданий в гардеробной. С тех пор девушка никогда по-настоящему не чувствовала потребности в любви или физической близости, как будто эта ее ипостась спала крепким сном. Элиза приписывала это боли от разлуки с Хоакином, панике от осознания беременности, путешествию по лабиринтам смерти на борту «Эмилии» и травме после аборта. Она была настолько истерзана, что страх еще раз оказаться в подобных обстоятельствах брал верх над позывами молодости. Элиза считала, что за любовь приходится платить слишком высокую цену и любви лучше совершенно избегать, однако за два года, проведенные рядом с Тао Цянем, что-то в ее душе переменилось, и любовь, как и вожделение, теперь представлялись Элизе неотвратимыми. Необходимость одеваться по-мужски начинала тяготить ее. Беглянка вспоминала комнату для рукоделия, где мисс Роза сейчас наверняка кроит себе новый изысканный наряд, и ее накрывало волной тоски по изящным вечерам детства, по чаепитию в пять часов с чашками из сервиза, доставшегося мисс Розе в наследство от матери, по суетливой беготне за контрабандными безделушками на кораблях в порту. А что теперь сталось с няней Фресией? Элиза вспоминала, как индианка ворчала на кухне, такая толстая и теплая, пропахшая базиликом, всегда с поварешкой в руке и чем-то бурлящим в кастрюле на плите – ни дать ни взять добрая колдунья. Элизе было тягостно жить без женской дружбы, ей очень хотелось снова сделаться женщиной. В ее комнате не было большого зеркала, чтобы рассмотреть это женское существо, борющееся за свое господство. Элиза хотела видеть себя обнаженной. Иногда девушка просыпалась на рассвете, ее лихорадило от жарких сновидений, где на образ Хоакина Андьеты со звездой во лбу накладывались иные картины, порождения эротических книг, которые Элиза вслух читала голубкам Громилы Джо.