Книга Серена, страница 48 – Рон Рэш

Серена велела юношам поставить ящик с орлом в дальнем стойле лагерной конюшни, где Кэмпбелл соорудил блоковый присад из дерева, стали и сизалевой пеньки. Затем Серена отпустила обоих носильщиков, и те покинули конюшню плечом к плечу, дружно шагая в ногу. Тем же манером они вернулись к ожидавшему их поезду, забрались на опустевшую платформу и там сели, скрестив ноги с присущей статуям Будды безмятежностью на лицах. Вокруг платформы собралось немало рабочих, которые забросали мальчиков вопросами об орле и о цели его появления в лагере, но не тут-то было: провожатые хранили молчание. И лишь когда колеса поезда пришли в движение, позволили себе адресовать простым смертным снисходительные улыбки: в отличие от них самих, этих деревенщин никто и никогда не удостоит чести быть хранителями чего-то столь же драгоценного и редкостного.

Серена с Пембертоном оставались в конюшне, следя за орлом из-за дверцы стойла. Голова птицы была накрыта кожаным клобучком; огромные желтые когти цепко обхватывали присад, укрепленный внутри ящика, восьмифутовые крылья были плотно прижаты к телу. Полная неподвижность. Однако Пембертон ощущал силу орла, как ощутил бы силу сжатой пружины из кованого железа, – особенно в глубоко вонзившихся в пеньковую оплетку лапах.

— До чего мощные когти, – отметил он. – Посмотри на тот, что напротив остальных.

— Это коготь заднего пальца, – объяснила Серена. – Он достаточно тверд и силен, чтобы пробить человеку голову или, что случается куда чаще, сломать руку.

Не отрывая взгляда от орла, Серена протянула ладонь, чтобы сжать мужнин локоть; даже в царившей здесь полутьме Пембертону было очевидно напряжение в ее взгляде. Словно стремясь помочь глазам впитать как можно больше, тонкие брови Серены поднялись и изогнулись.

— Вот оно. То, чего мы хотим, – медленно произнесла она глубоким из-за эмоций голосом; кажется, чувства наконец вырвались из-под ее прежде неусыпного контроля. – Мы желаем того же: отринуть прошлое и будущее, обрести достаточно чистоты, чтобы жить только настоящим.

Плечи у Серены содрогнулись, будто сбрасывая ставшую ненужной накидку, и на лицо вернулось выражение уверенного спокойствия; напряжение не покинуло глаз, но распространилось шире, став менее заметным. Пембертоны молчали – до тех пор, пока арабский мерин не шевельнулся в одном из передних стойл и не ударил копытом в подстилку.

— Напомни мне распорядиться, чтобы Вон перевел коня в стойло поближе, – попросила Серена. – Птице нужно привыкнуть к соседству.

— Когда приручают орлов, сперва птицу морят голодом, – припомнил Пембертон. – А что потом?

— Она настолько ослабеет, что согласится принять пищу с моей перчатки. Но не это главное: важно, что орел склонит голову, обнажив шею.

— Почему? – не понял Пембертон. – Это будет означать, что птица согласна подчиниться?

— Нет, просто шея – самое уязвимое ее место. Это будет означать, что она доверяет мне свою жизнь.

— И сколько времени это может отнять?

— Два… Или, может быть, три дня.

— Когда приступишь? – спросил супруг.

— Уже этим вечером.

Серена проспала весь остаток дня, а за ужином ела, пока не набила живот до отказа. После этого она отправила Вона в лагерную лавку, и тот вернулся с ночным горшком и небольшим ведерком, полным воды. Когда Пембертон спросил о еде и одеялах, Серена призналась, что не намерена ни есть, ни спать, пока орел не сделает того же.