Книга Серена, страница 194 – Рон Рэш

Когда я пишу роман, мне нужна такая же яростная привязанность к описываемому пейзажу. Обретя подобную близость к географическому фону, можно дать читателю почти осязаемое представление о нем; ярче представляя себе место событий, он сможет глубже погрузиться в рассказ. Это сделает повествование более насыщенным и позволит осознать происходящее в целом новом спектре оттенков, включая и то, как пейзаж влияет на чувство реальности персонажей. «Постижение одного места помогает лучше понять и все прочие места», – сказала однажды Юдора Уэлти^[39], и я вполне с нею согласен. На мой взгляд, один из самых интересных аспектов литературы заключается в том, что привязанные к конкретной местности произведения часто оказываются и наиболее универсальными. Чудесный пример этого – «Улисс» Джойса. Лучшие региональные писатели подобны фермерам, бурящим землю в поисках воды: если они достаточно глубоко и точно проникают в конкретное место под поверхностным слоем местного колорита, им представляется шанс нащупать универсальные соответствия – то, что Юнг называл коллективным бессознательным. Миссисипи Фолкнера, Онтарио Элис Манро и Колумбия Маркеса – все они полнейшая экзотика и при этом хорошо знакомы каждому из нас.

Грейвс: Не могли бы вы рассказать о своих писательских привычках?

Рэш: Я пишу шесть дней в неделю, в основном по утрам, и стараюсь уделять сочинительству по пять часов ежедневно. Впрочем, делая первые наброски, я могу работать по двенадцать часов в день, хотя на самом деле выходят все двадцать четыре часа, потому что я встаю по два-три раза за ночь и что-то записываю – иногда всего пять минут, а иногда и час, – а потом пытаюсь снова заснуть. У меня есть свои ритуалы, которые я исполняю каждое утро, прежде чем начать: карандаши и блокноты, разложенные по своим четко определенным местам, большущий кувшин с холодным чаем. Обычно я пишу в кабинете. На стене висит фотография писательницы Фланнери О’Коннор, и она сверлит меня сверху неласковым взглядом, пока я работаю.

Грейвс: Вам доводилось писать и стихи, и рассказы. В чем специфика написания романа?

Рэш: В уровне страха в основном. Каждый написанный мною роман начинался с единственного образа, который у меня не получалось выкинуть из головы. Он преследовал меня, не хотел оставлять в покое. В таких случаях я просто начинаю писать и позволяю этому образу вырваться наружу, установить связи. Всегда бывают моменты, когда я будто утыкаюсь в стену, и кажется, что нет никакой возможности продолжать. Иногда такой «блок» может длиться день, иногда – месяц. Это самое страшное, потому что к тому времени в рукопись уже вложены несколько месяцев труда, а она так и не сдвинулась с мертвой точки: я обманывал себя, думая, что пишу роман, а на выходе получил ворох беспорядочных набросков, который ни к чему толком не ведет.

Грейвс: Что происходит потом?

Рэш: Микеланджело считал, что внутри мраморной глыбы уже находится законченная статуя, и я заставляю себя поверить в нечто подобное: если я настолько одержим увиденным образом, что он заставляет меня плести вокруг него роман, значит, готовый роман уже где-то существует, просто нужно его найти. Правда это или нет, не имеет значения. Я заставляю себя в это поверить.

Вилхельм: С какого же образа начиналась «Серена»?