Книга Верхние и нижние, страница 58 – Галина Калинкина

— Серденько моё, слышьте, эйто мы живо сгоношим, – прерывает песню и кричит Манечка, приладив воротник к платью милосердной сестры. – Будет ваше платьице легантно – шик-блеск. Нечего и прачке отдавать. Дерёт толстуха за одну простыню сорок копеек. А тех простыней…

Двери верхнего кабинета отворены. Манечкин голос и стрёкот швейной машинки легко достигают ушей Агнии.

— На кой теперь все уборы ваши, када одно энто форменно платице носится, а? Жалость какая!

Но Агния намеренно не вслушивается, отдаляется, ей нужно побыть одной, подумать. Курсы окончены. Завтра первый день настоящей работы в госпитале. Там много раненых на долечивании.

— Серденько, а идите голову-то мыть… ванна готова. Ведь час, не меньше, уйдёт на эдакую-то копну. Слышите, а? А я после стану гребешком расчёсывать…

Манечка вновь запевает: «Да я к обеденке ходила, да три свечки становила, да за себе, да за тебе, за милого друга две…» Машинка радостно стрекочет в тон настроению горничной. У Агнии нет желания отвечать. Тут пневмопочта с характерным шипением «пуф-ф» выплёвывает в стеклянный стаканчик посылку из нижнего кабинета, отцова. Машинально протянула руку и сообразила, папки-то нету дома, он нынче по делам на Рогожке у попов староверческих, что-то там по оптовым закупкам свечей и ладану.

Тогда кто же?.. А в записке, что наверх пришла, мамочка моя огнерыжая… Полетела к дверям: сказать Мане, нет… сказать Тасе, нет… остановилась… никому не сказать. И, едва дойдя до двери и слыша из гардеробной «Ой, не могу же я до вечера дожить, ко мне мой милый сяводни прибежить, а я ему усю правду расскажу, на улицу не ходила, не хожу…», сообразила: это ведь не может быть рука того, на кого сперва подумала. Зря обрадовалась. Это совсем другая рука. И, должно быть, рука человека, что лучше того, первого, но сердцем её выбор сделан без участия ума. Вернулась к столу и уставилась в раздумьях на трубу пневмопочты.

По шлюзовому клапану под воздействием воздуха поднялась с первого этажа на второй капсула-«матрёшка», почти совпадающая с диаметром трубы. Поднялась надежда сердцу её, принесла тайное послание. Снова вскрыла «матрёшку», перечитала записку: «Буду ждать за час до полуночи у Дерева Счастья. Р.». Подпись сперва от волнения не углядела. Разочарована. Так и не сказав ничего Манечке в гардеробной и Тасе, читающей в своей комнате «Капитанскую дочку», купленную на днях и подаренную в утешение, спустилась вниз – проверить отцов кабинет.

Погладила шелковистую муругую шерсть Пенелопы, лежавшей у ступенек парадной лестницы мордой к входной двери в ожидании хозяина. В кабинете, как и предполагалось, никого. Из приёмной доносился стук пишмашинки; заглянувшей племяннице тётка задала вопрос: «Мой свет, какой финал лучше: “Застрелился!” или “И принял яду”»? Оставить всех в живых тётка не согласилась. В привратницкой петушился Глеб, взлохмачивая волосы, голосил, что бездарно теряет фигуру за фигурой. Минутно повернув голову на шаги, спросил молодую хозяйку: не надо ли чего. Но спросил так безучастно, весь находясь на поле битвы, расчерченном квадратами, что Огонёк и отвечать не стала. Она только прошлась дважды туда-сюда мимо шахматистов. Пристально взглянула на Ртищева, тот в ответ посмотрел открыто, не пряча глаз, вопрошающе. «Он? Он! Нет, не он», – терялась в догадках. Кто же ещё станет ей писать, да и инициалы его. Вот и в глазах вопрос. Глеб задумчиво завис над партией. Между Агнией и Ртищевым возникла та неловкая тишина, когда слышно, как подсыхает герань на подоконнике.