Книга Верхние и нижние, страница 55 – Галина Калинкина

— И на Северный полюс?

— Куды хошь, чучел… Жалованье отменят, всё бесплатно получаешь. Люди сравняются. И крестьянин, и трубочист, и кочегар над богатеями. А буржуям каюк. Некоторым «верхним» даже подмогнём попасть в преисподнюю, пинка им под зад для прыти. Чужие мы с ими.

Влас спустился, сложил деревянную лестницу в столбик, продел её на плечо и пошёл вон из кабинета, прикусывая на ходу нижнюю губу, как бы пережёвывая одну тугую думку. Глебка бросился собирать с пола инструмент и паклю.

В полуподвале истопницкой Влас Асинкин загородился от всех не только литою металлическою дверью с выбитым на ней «Товарищество Добровых и Набгольц 1903 год», но и своими тяжёлыми думами. Массивная дверь, не всякому поддававшаяся и отгораживающая из соображений безопасности печь и котлы от жилых комнат, запиралась на круглую ручку, как переборки запираются на подводной лодке. Десять котлов с заклепками и вентилями, каждый по четыреста литров, шиберная заслонка с ползунком и отметками «Открыто» – «Закрыто», сдвигавшаяся против часовой стрелки и открывающая десять других заслонок, печь с алчным жерлом и груды угольные, жаждущие жа́ра – вот и всё владение истопника Власа. Когда печь горит, шибер прикрывает дымоход. А как в топке всё прогорело, нужно перекрыть трубу. Тогда оставлять открытыми заслонки котлов нельзя. Шибером можно регулировать тягу – тут искусство истопника требуется. Горячий воздух по трубам нагревает комнаты: сперва привратницкую, потом залу-столовую, приемную, переднюю, кабинет, спальню, ванную и людские. Идёт тепло и вниз – на кухню к поварихе, и вверх – в комнаты экономки, в гостевые, в будуар, во второй кабинет, во вторую спальню и под чердак к светёлке горничной. Влас представлял, как тепло труб запущенной им системы стремится в комнатушку под чердаком, нагревает её пространство, кровать, матрац и одеяла на ней, девичью сорочку, брошенную на деревянное изголовье, и девушку, нырнувшую нагишом в прохладу белых простыней постели. И только та точка подъёма в замкнутости системы труб мирила его с нахождением в ставшем ненавистным ему доме.

Вечером того дня, как отпустили его из участка, предстал Влас Асинкин перед хозяином. Разговор с Максимом Андреичем вышел коротким. Сперва у Власа слеза стояла в глазу, хотелось обнять спину старика, ковырявшего кочергой хрупкие угли в остывшем камине. Расчувствовался, не так часто они вдвоём оставались, с глазу на глаз. Но поняв, зачем его призвали, и вспомнив, что из участка не вызволен был, всё сполна отсидев, разозлился сызнова. Примерялся, как яшмовым пресс-папье швырнуть в Грибова. Остыл, глядя на собачьи лапы, торчащие из-под письменного стола. Выслушал вердикт и ушёл под пристальным взглядом Пенелопы. Лучше б отчитал его Максим, увещевал бы, нарекания сделал. А то всё расчёт да подъёмные. До утра старик дозволил остаться, сжалился. Ну, поглядим, кого жалеть придётся. Такое ещё у тебя в дому содеется, Максим! Следующей ночью Влас, накорябав записки, назначил свидание в саду хозяйке и хромой козе, – кто-нибудь да выйдет. Что дальше станется, он пока не придумал. Но кто из двух выйдет, через того и поведёт свой разговор «нижнего» с «верхними».

Дневник отлучившегося

Задолго до войны возвращался с Рогожского посёлка, куда по два раза за год наведываюсь. Не одного согласия мы с поповцами, да одного начала. Велел Гермогену въехать на фабричный двор и ожидать внутри. Сам же, загодя спешившись, к воротам подошёл. Слева от проходной будки сидит старуха на ведре. Доподлинно говорю, на железном ведре. Юбками дырявыми ноги впереди прикрыты, а сбоку-то не расправила лохмотья, и ляжка костлявая торчит.