Книга Верхние и нижние, страница 57 – Галина Калинкина

Врождённый порок сердца – велено докторами присматривать за тобой неотступно, при приступе дать кислороду, звать лекаря. Рожать тебе не дозволяли, а ты родила четверых дочек и мальчика. Истратилась. Няньки и девушки-работницы по кухне сплетничали про тебя: хозяйка, мол, даже лапши сама не раскатает – нету силы в ней. Твою болезнь мы скрыли от священника венчающего. Ты была нездорова, но настояла – скрыть и поспешить. Брачный обыск нам выдали через три недели и тогда назначили дату свадьбы. Жена моя, ни разу я не пожалел о своём выборе и решении, пусть даже отошёл от своих принципов на полшага.

Я любовался на твоё изящество, грацию, твою тонкую кость, лёгкий летящий шаг. Я видел счастье. Всегда рядом. Домашние старались ни на минуту не оставлять тебя одну. Но как стремительно движется человек навстречу своей смерти… Когда его охватил поток последнего пути, ничем не удержишь. И судьба словно отлучает того, кто может сломать её игру.

Самый страшный жест, когда человек закрывает глаза человеку.

Ты знай, с Идой у нас никогда ничего не было. Ты зря послушала. И ту напраслину на меня зря возвели. Догадываюсь, кого делишки. Ключница Малуша наврала в своём романе. Никогда никому не читать бы плохих романов! Глебка не мог быть моим сыном, он от того её «врага радости». В час для Иды тяжкий, крайний, когда на смерть отчаяние человека выводит, помог я, взяв её ребёнка в свою семью, а чтобы дурных разговоров не ходило, принял в дом сразу двоих детишек, подобрав ещё и девочку из погорельцев в Вишнях, да представил их всем и им самим как брата и сестру. За благое дело не раз уже поплатился. Да обратно не вернёшь. Взять детей – взяла, но поверить не поверила. В обоих приняла горячее участие, так вопило из них сиротство. Глебу выправляли косолапость у костоправа, а у Мани прикус неправильный сызмальства. И ты упорно возила её к знакомому дантисту в Воронью слободку. Девочка росла шустрая, едва позовёшь, откликается: «Тута я!» Ты помнишь, у нас её прозвали Тутайкой, Туточкой, Тутой. Но, подрастая, растеряла она невинные прозвища, так и осталась наша Тутая Манею.

Детей родили, а разбираться в чувствах и отношениях меж собой не научились. Годы шли, а мы их не считали. Столько общих неистребимых воспоминаний у нас с тобой!

Нынче вокруг твоей часовенки молодые ёлочки кружат хоровод, как барышни-крестьянки в пышных зелёных сарафанах.

На хозяйственном дворе напротив Малого крыльца Гермоген под присмотром Макрины Фелицатовны разделял цыплят по лукошкам. Намедни кухарка закупила целый выводок. Гермоген каждого цыплёнка переворачивал головой вниз и потом петушков отсаживал в лукошко справа, а курочек – в лукошко слева. Брал он хрупкие лапки осторожно, в то же время уверенно, умелой рукой, не церемонясь. Раз-другой перепутал корзинки. Макрина Фелицатовна возмущённо поправляла, не пачкая рук, но прекрасно видя, как курочки квохчут, полошатся крылышками, а петушки полумёртво зависают вниз крошечной головёнкой. Оказавшись же в лукошке, петухи тотчас устраивали цыплячьи бои, а курочки жались друг к дружке.

Наверху в гардеробной напевала Манечка, подглаживая и подшивая воротничок: «Да я к обеденке ходила, да три свечки становила, да за себе, да за тебе, за милого друга две…»