Книга Верхние и нижние, страница 173 – Галина Калинкина

И едва разыгралась, корча рожи в трюмо, куда ещё надысь гляделась хозяйка, как услышала снизу голоса. Её кликали обратно. Досада – недолго в «верхних» побыть дали. Помчалась в комнату Макрины к шифоньеру, запиравшемуся на ключ, а ключ всегда при экономке. Шифоньер тот, трёхстворчатый, с зеркалом в полный рост в срединной части, с купидонами по навершию, оставался давней Манечкиной мечтою. Несносимого добра, припасаемого впрок, у старой девы, верно, завались. Но экономка никого до гардероба не допускала, словно хранила там и приданное, и погребальное. Пахнуло анисом, сухим листом герани и залежалым исподним.

Спускаясь, Маня услыхала чужой голос. Говорил человек с усталыми плечами, обращаясь, кажется, к ней:

— И дисциплина, товарищи… Что тут за арабески?

Маня замедлила шаг на последних ступенях. У входа в зал на неё, обвешанную тряпьём, словно театральная вешалка в аншлаг, глядели трое мужчин, не понимая, как тряпичный шар может ещё и двигаться.

Чужой повернулся к Власу:

— Товарищ, чего не идёшь в ограде убираться? Вызвался же. И в конюшне выгребать надо. Разберём головёшки, разместим там цех валяльный для красных инвалидов. Дисциплина и сознательность есть наша библия!

Влас вытянулся, поджались и Маня с Глебом.

— Да я не по той части… я по механической то исть.

— Я тоже не по той. Прежде акробатом в цирке Бужанинова служил, мастер банолло.

Мужчина допил пиво из горла и пустую бутылку аккуратно поставил на пол у каминной стойки.

— Не видали?

— Не-а. Я тута служил… скока лет истопником. Тута мой дом, нагорбатилси в подвале ихнем, начумазилси.

— Нынче время чистое, очищаемся от грязи старой жизни. И ты очистишься, товарищ, да капо, вуаля. Дом, конечно, твой и мой, и вон их, они тоже здесь служили, я справку ихнюю проверял. Проверял, товарищи?

— Проверял.

— Какой день не сплю, на одном кураже держусь. По всему Яузскому кварталу идём от двора ко двору, авгиевы конюшни чистим. И вы, товарищи, заканчивайте, вот-вот городская Комиссия по разгрузке придёт. Парфорсная езда начнётся тут. Ты, товарищ истопник, аллюр-вперёд за мной, откол от масс – вредоносное дело.

Когда пришла городская комиссия, грибовский дом выглядел потрясённым. В столовой огромный овальный стол по-прежнему кружил вместе с двенадцатью стульями, только обнажённый и озябший, без бархатной скатерти. В зеркалах зального камина отражались окна без штор. Лампочки горели вполнакала – перебои тока; люстры кое-где отсутствовали. Пустовали полки буфетов, бельевых шкафов и птичьи клетки. В уцелевшей спальной люстре второго этажа целился стрелою запылённый золотой амурчик, устало разъезжающий в колеснице. Ковры заглушали высоким ворсом шаги сапог и литых бот. Сперва бурно возмущаясь зажиточной буржуйской жизнью дармоедов и кровопийц, комиссия, обойдя весь дом, примолкла. Каждый из проверяющих погрузился в свои мысли, но узнай, они удивились бы: те мысли сходились в одну, как бой дворцовых часов в унисон по анфиладе. Каждому из них, «человеку-комиссии», хотелось жить в таком доме, продуманном, удобном для житья, воздушно-просторном, уютном, в крепком семейном доме.

Вся Комиссия по разгрузке со списками мебели и картин в руках застыла у трёхстворчатого окна хозяйского кабинета. И под буханье громадного молота заворожённо глядела, как напротив, через улицу, вырастала стена с зубчатыми башенками четырёхэтажной высоты, с арочным входом портала, с высоченными чугунными лестницами с торца. Вырастала махина новой рабочей жизни, производственной мощи, разговаривающей с людьми языком подъёмного крана и гидравлического пресса, своею многотонной силой сдавливающего, как всякую старую, отжившую вещь в переработке, чью-то прошлую жизнь.