Книга Верхние и нижние, страница 175 – Галина Калинкина

Углы. Ямы. Возня. Стыдно жить…

Часто говорят: каждый судит со своей колокольни. Живо представил себе, сидят спорщики по колокольням. Сидеть на острие верхотуры ох как неудобно. А сидим и суждения выносим. И никто не сойдёт вниз первым, чтоб другому руку подать.

Днём оглядываю округу – кипит жизнь. Временами музыка долетает, народ большой и малый внизу марширует – весело им, кран стрелу разворачивает, сады спиливают, колонка воду льёт на мостовую – не опустили рычаг хозяева новые. Кипит жизнь, веселятся люди. Всё хорошо. Но как голову задеру выше их веселья, так вижу колокол безъязыкий. Верёвку обрезали, язык оборвали. Что есть колокольный звон – голос Бога, голос к Богу. Онемели. Немтырями сделались. И ладно бы измыватели новое выстраивать взялись и на том успокоились. Но они остервенело разрушают прошлую жизнь.

Шестицилиндровый «Loreley» Евлампии конфискован на нужды Реввоенсовета. Илью с Евлампией приютила рябиновская родня во Вспольном переулке, тот домишко пока за ними. Большой дом с его флигелем, курдонёром, фонтаном, картинной галереей, бильярдной, зимним садом и всем-всем наполнением реквизирован в пользу трудового народа. Что же, бывает, случается. У некоторых вон жизни конфисковывают и реквизируют.

Вывезти кое-что из припасённого на чёрный день мне так и не удалось. Намеренно при переезде оставил лакея при себе, чтобы помог вскрыть тайник в леднике, а женщин отпустил. Но оказалось, нас обнесли раньше. Когда проникли с Глебом вглубь по почти вертикальной лестнице, при свете керосинки обнаружили тайник уже вскрытым, пустым. Видно, Бог попускает кражу, чтобы уж совсем облегчить мои руки.

Подумает кто, будто дом меня здесь держал. А мне, куда бы ни ехал, всюду укол в сердце. Душа созрела для исчезновения, для перехода. Жду отправного свистка – Оттуда. Всюду на земле мне тесно, и нет ни одного адреса, куда тянет. Уже на полдороге к тебе, драгоценность моя, между небом и землёй на колокольне. Отобранное – дом, сад, оранжереи, город, страна, родина – не перестало быть моим, просто выморочное теперь. Родина обернулась Республикой.

Спустя столько времени открылось нам про Пенелопу. Свела её со двора Маня по наущению Власа. Он за то чёрное дело адрес Иды ей дал, чтоб про тайну рождения Глеба вызнать. Маня и расплатилась за Власово «добро» нашей собакой. Вот когда узнаётся, вот когда. Влас, Маня, Глеб – всё это дети моего дома, но не моей грибницы. Если будет мне сносно, отыщу яму, куда Пенелопу без шкуры закопали. И сам я теперь без шкуры. Да… собаки любят нас больше, чем мы того заслуживаем.

Теснота. Углы. Ямы. Вонь. Возня. Как же стыдно жить… Углы. Ямы. Пакостно.

А Жёлудь – деревянное существо. Мерзости своей не осознаёт. Глаз не отводит, глядя на меня. Нарочно Тасе про Пенелопу и Манечку рассказал, он преследует свою падчерицу. Мне бы и не видеть его больше после того убийства. Но шкура моей собаки растянута в алтаре, как настенный ковёр. Господь через домком Яузского квартала поселил нас с бурбоном под одним куполом. Сидит убивец на амвоне и вслух зачитывает свежую их газету: «Заготовка дешёвой пушнины. По предложению Сельхозсоюза началась заготовка шкур домашней кошки, собаки, кролика, на которые в настоящее время иностранный рынок предъявляет большой спрос. Заготовка такой пушнины проводится по разным местам Московской губернии».