Онлайн книга «Верхние и нижние»
|
Подвал занять не смогли, там близко подходили подпочвенные воды, и сырость стояла, и плесень цвела. Попа не было. Вот тебе и церковь без попа, – то, чего всегда хотелось, что привычно Грибовым. Но поп, местный отец Северин, забран в чека, и думать о нём дурно невозможно, а только молиться о здравии. В храме нет икон – остались пустыми окнами киоты, паникадило сорвано, парсуны вырезаны из рам. Зато всюду колготня, гвалт, парок над котелками с картохой, замоченное бельишко в корытах, вонь скисшего мыла, развешанные на ходу портки и портянки. Деревянный дом священника поблизости освобождён от семьи попа и отдан под заводской агитуголок. На куполе храма-общежития возвышается восьмиконечный крест, воткнутый в каменное яблоко. С четырёхярусной колокольни видна вся округа: кружевные сады с выпирающими из зелени крон хребтами крыш, заводская стройка, лента Яузы, опоясанная мостами, Хапиловский и Прачечный пруды, флигеля суконной фабрики, Рабочий дворец – бывший Народный театр, и два грибовских дома, каменный и деревянный. Оранжерею, псарню, каретный сарай с полусгоревшей конюшней, качели в листве не разглядеть – далековато. Забираться на колокольню Максиму Андреевичу тяжело – Глебу проще, но жизнь тут, хоть и ветренная, продуваемая, а простором и высотою даёт надежду на Силу Зовущего. И глазу доступно из дома номер один присматривать за жизнью дома под номером двенадцать. Все размещённые в церкви Введения ходили по нужде в одну выгребную яму в пристройке, а умывались внутри храма ледяною водой над раковиной, встроенной в нишу в стене перед винтовой внутренней лестницей. В нужник и к раковине весь день стояла небольшая очередь, исчезавшая лишь по ночам. Ночью Тася и Агния мучались с мытьём головы над раковиной. Агния вскоре приспособилась вымывать волосы в госпитале, там воду грели. Тася вообще мыть перестала. Максим Андреичу холодная вода нипочём, привык к обливанию. Тася-Козочка, переселившись и увидав в церкви отчима, погасла, ушла в себя, снова твердила своё прежнее: «Белая чайка всю жизнь следует за своим белым медведем». С хоров по винтовой лестнице спускалась только в чьём-нибудь сопровождении, одна не шла. Агния делала попытки утешить: — Папка про наше новоселье говорит: «Произошло введение во храм». Он ещё имеет силы шутить. Скоро мои именины… А добрых радостей нет. Тася отзывалась церковным эхом: — И не будет. Потом вдруг, встрепенувшись и оживая: — Ждёшь его? Напрасно. Он забыл тебя. Уехал со своими. И правильно сделал. Здесь не жить! Агния не отвечала. Тасина злоба несносна, но жалость пересиливала. Тётка Макрина пребывала в пространном состоянии, она не верила в подобный резкий разворот обстоятельств, в мгновенную смену жизнеуклада: жить на хорах?! Ей казалось, сейчас придёт Илюша, возьмёт за руку тётеньку и вернёт в дом, милый дом. Она вспоминала свою прежнюю жизнь, когда ещё ноги позволяли ей больше двигаться: «Водопьяный переулок у Чистых прудов, ах, Филипповская булошная, Угловой переулок, Скорбященский монастырь на Бутырках. Чистота звука и линий. Там когда-то чудно пел Чудов хор. Ах, сейчас бы филлиповского калача духовитого…» Вспоминала и заливалась слезами. Жёлудь суетился, весь на подъёме: «С пальцем девять, с огурцом – пятнадцать». Днём он рыскал по городу в поисках разорившихся контор по заготовке шкур, говорил, что скупает их для полного уничтожения конкурентов и открытия собственного крупного предприятия после провала большевиков. Но соседи видели, он бродит по улицам Лефортовской, Семёновской и Басманной слободы, выкрикивая во дворах: «Старое старьё продавать… Несите старое старьё продавать…» Жёлудь-старьёвщик таскался на барахолку за реальным училищем, сбывал собранное. И непроданное барахло складывал в алтаре, накапливая в кучах. А ещё разводил в банках гуппи и торговал ими на той же толкучке. Так дело и до червей на амвоне дойдёт. |