Книга Верхние и нижние, страница 171 – Галина Калинкина

Манечка выхлопотала у новой власти проход в грибовский дом за своим имуществом: пропуск полагался горничной и лакею как представителям трудового народа. День сроку по скреплённой печатью бумаге. Грибов впервые в жизни позавидовал прислуге – они ещё раз дома побывают. Расставание – одно из самых непереносимых для человеческого сердца чувств. Разлука – одна из невыносимых мук. Но иногда по человеку страдаешь меньше, чем по месту, предмету, дорогой тебе безделушке. Вещи зачастую оказываются трогательнее и живучее даже сентиментальных людей.

Кухарке дозволили забрать утварь. Приходящей прачке – гладильное устройство и утюги, бельевые корзины, дюжину простыней. Столяр с объявившимся дворником разобрали за три дня содержимое сарая, повздорили из-за двуручной пилы, какую тащили друг у друга из рук, как если бы пилили бревно. Дворник вырвал. Но столяр не остался в накладе. Свой деревянный саквояж он набил инструментом так, что едва тащил.

Маня указывала Глебу ценные вещи, Глебка паковал в корзины и узлы. Собрали кое-что из оставленного фарфора, хрусталя, дамастовые скатерти, серебряные приборы в футлярах, позолоченные рамки, брошенные без фотокарточек, яшмовый письменный прибор. По подсказке Огонька отыскала Манечка и шкатулку с бирюзой по углам со всем дарёным на именины, на совершеннолетие, на Пасху и Рождество, впопыхах оставленную в бюро будуара. В верхнем кабинете нашла серебряную пудреницу с гравировкой «Милой Агнии от Таси», перочинный ножик с паутинным тиснением и мельхиоровым жуком на ручке, веер с полудрагоценными камнями. И пустую алую коробку фирмы «Testolini Freres, Venise», подвески в виде слезы и цепочки в ней не было. Собрала в расшитый бисером кошель костяные шпильки – серденьку пригодятся волосы убирать, черепаховые гребёнки, гипюровые перчатки. В гардеробной задержалась Манечка долее всего. Там знала она каждую полку, сорочки ночные, чулки шёлковые, юбки нижние, лифы, тапочки, туфли… Что брать? Что оставить? Сердце маялось. В день ухода из дома хозяева набрали с собою книг, бумаг, писем, карточек в паспарту и без, акварелей и прочего непрактичного добра. К чему, например, Агния Максимовна прихватила с собой задрипанную зайчиху, а шкатулку бирюзовую с золотишком забыла? Непутёвые – одно слово. Деятельная Манечкина собранность споткнулась о чулки. Руки опустились и застыли, пока мозг разрешал трудную задачу: брать дюжину шёлковых чулок или не брать. Ведь чулки нынче отменены как буржуйские предрассудки. Но шёлк так ласкал взгляд и кожу ладоней, что руки сами решили и запроворили быстрее.

Глеб торопил и никак не мог понять женской привязанности к тряпкам. Манечка прощалась с гардеробной и со своей комнаткой в антресолях, откуда вещи вывезены были прежде. На чердаке оставался хлам: колченогое кресло, лари с опилками для заделывания щелей, рваные тюфяки и открытый деревянный сундук с соломенной периной для хранения «головы фараонши».

Проходя из приёмной через залу, Глеб и Маня вздрогнули от зычного окрика:

— А ну стоять, воришки!

В первые секунды показалось, Максим Андреич тут. Откудова? Потом в Глебкиной голове пронеслось: «Так сами же послали», – а в Манечкиной: «Вот бумага же от власти». Но, запнувшись на ходу, повернув головы как по команде вправо, увидали сидящего за дальним концом обеденного стола Власа Асинкина. Тот занимал место хозяина дома в кресле спиной к камину, лицом к трёхстворчатому складню окна. Перед ним стояла початая бутылка пива «Калинкинъ». Влас расхохотался над гримасами, исказившими лица пришедших. Одет в новенький пиджак, из-под какого алела шёлковая рубаха. Манечка отметила сочетание чернявости и алой материи и уставилась на его дамские губы. «По губам иногда понимаешь всего человека», – так барышня говорила, серденько. Но сейчас ничего не понималось, не разумелось.