Книга Верхние и нижние, страница 168 – Галина Калинкина

По бумаге дом на Лаврентьевской, 12, отходил городу, и требовалось его освободить в два часа. Увидав лица так и не позавтракавших хозяев, кажется, пригвожденных к стульям бумагой, отпечатанной с западанием буквы «Р», главной сейчас буквы, парень, подпоясанный ремнём с бляхой, обратившись к своим, добродушно предложил: «Может, до завтрева им?» Четверо переглянулись и взглядами постановили: никаких поблажек эксплуататорам. Пусть идут работать на фабрику «Освобождённый пролетарий» – там общежитие получат.

Делегаты, удовлетворённые тем, что не встретили сопротивления у буржуев, с облегчением, шумно переговариваясь и обсуждая, что тут разместить, спустились вниз и вышли во двор через Малое крыльцо, не отыскав парадного входа. Глебка, заперев одни и не проверив другие двери, помчался наверх к своим. Наверху тихо. «Верхние» и «нижние» продолжили завтрак вместе.

Явившиеся через два с половиной часа двое из утренних делегатов обнаружили, что хозяева по-прежнему в доме, сборы не идут, комнаты не освобождены, и никто не торопится, словно странные люди не восприняли всерьёз постановления: да ну, куда уходить, в какие два часа, ну не может быть такой живодёрщины. Беда навалилась так буднично, так обыкновенно, что масштаб бедствия не воспринимался всерьёз.

Тут делегаты домового комитета обозлились. Заботила не ответственность перед руководством, не задача заселения в дом новой организации, а личное чувство обиды: они же власть. Один – в прошлом пальтовщик при трактире на Ионинской улице возле Немецкого кладбища, другой – недавно из окопов, денщик офицера, демобилизованного с фронта, а нынче они – человеки при мандате. И их кто-то не воспринимает должным образом, думают, с ними шутки шуткуют? Грибовым строго вручили ордер на срочное заселение в дом номер один на Большевистской площади. Пригрозили: и там места может не хватить, кабы не остаться под открытым небом.

Что есть дом номер один на Большевистской площади, Грибовым неизвестно. Посоветовавшись вшестером, стали собираться, благо те двое снова ушли – дел у товарищей невпроворот. Глебку спешно отправил Максим Андреевич к отцам в Преображенский монастырь, пущай присылают подводу за иконами. А как упредит отцов, подводу не ждать, бежать обратно, тут помощь нужна. Огонёк, Макрина Фелицатовна и Тася молча собирали пожитки по своим комнатам. Манечка, громко причитая, крестясь, всхлипывая, бранясь, носилась по всему дому: помогая каждому, складывая вещи внизу на лестничной площадке. Максим Андреевич, вытащив бумаги из письменного стола, проверив сейф, пробежавшись взглядом по корешкам книг за стеклом, сошёл с малого крыльца на хоздвор. В каретном сарае отыскал двухколёсную деревянную тачку и подкатил её к крыльцу привратницкой. Кухонные припасы из подвала таскали наверх вдвоём – Грибов и повариха. Прибежавший из монастыря Глебка, возбуждённый бегом, происходящими изменениями, понятливым волнением монастырских отцов, принимал кули и мешочки из кухонного цоколя, складывая тут же, у Малой лестницы. Макрина, собравшись, сидела за пишмашинкой в приёмной, положив ладони на холодные клавиши, играя пальцами, словно на рояле. Мелодия выходила нечистая.

Когда наспех вспомненное и сочтённое важным загрузилось в тачку, кто-то сказал: «Посидим на дорожку?» И сели. Пятеро домочадцев Малого дома уселись на нижних ступенях парадной лестницы под панно с парусниками. А свояченица хозяина опустилась в каминное кресло. Взгляд её отошёл от лестничного зеркала во всю стену и упёрся в торец буфета, полного фарфоровых сервизов, блюд, вазочек, тарелок и чайников – их все не вывезти. Оцепенела: больше она не станет тут вести хозяйство и пенять племяннице на манеру пить из носика заварочного чайника. Даже слова «кошмар» и «ужас» встали поперёк сухой глотки, закашлялась и всплакнула. Кроме Макрины, никто не плакал. Манечка суетливо ошаривала лица других: нюниться ей или выдержать.