Книга Голое поле, страница 85 – Галина Калинкина

— А вы хуже думаете о людях, чем они есть.

Замолчали, досадуя друг на друга. Свернули на обратную тропинку.

— Ведь сегодня вечер накануне отъезда. Не будете ли жалеть после? Неужто вот так уехать?

Родиону вспомнились мать с сестрою. А ведь жалеет, в случае с ними – жалеет.

— Мне кажется, вы на перепутье, сомневаетесь. Это очень хорошо!

Родион рассмеялся, глядя на светло-пшеничный затылок, тень от ресниц, спросил:

— Чем же сомнения хороши?

— Сомнения имеют великую силу. Один римский префект Иудеи, из сословия всадников, сомнениями заслужил право попасть в Символ веры. И теперь он ежедневно и навечно поминаем.

— Сдаюсь. Но прежде скажу, чтоб вы знали: то чувство не прошло ни с зимой, ни с весной, ни нынче. Львы – в свидетелях. Могу ли надеяться?

— Да что же буду хорошему человеку голову морочить?

— А вы поморочьте. Не забирайте надежды.

Когда они входили на домашнюю половину, за столом шел бурный разговор, что-то на тему, узнает ли человек, что сошел с ума, или будет исполнять ненормальные поступки, не замечая их ненормальности. Громче других звучали голоса Бочинской и старшего ординатора. Тюри так вообще вошел в ажитацию, вращал выпуклыми глазами и размахивал ложечкой для горчицы:

— Ум, а не безумие выдает сумасшедшего.

Зося пикировалась:

— Сумасшествующий – не есть сумасшедший.

— Все умирают от болезни или случая, третьего не дано.

— А самоубийцы?

— Тоже случай.

— Тюри, сдавайтесь, – доктор посмеивался над спорщиками, но и сам вставил слово. – Издание мыслей – вот находка. Если придать огласке мысли человека, не те, что он записывает в дневник как собственные великие умозаключения, а скрытые его мысли, то такое публичное издание наверняка перевело бы любого из здорового состояния и статуса нормального человека в статус душевнобольного.

Бочинскую раздражал старший ординатор с плебейской привычкой щелкать суставами пальцев и закатывать глаза, однако приходилось терпеть его присутствие. Тюри наверняка не сразу удалось бы убедить сдаться даме, но появление Тулубьева и Женечки с букетом цветов вызвало реакцию застолья, и старший ординатор тотчас потерял аудиторию. Особо внимательно на лаванду взглянули Удов и Бочинская.

— А вот и наш влюбленный, – воскликнула Зося, но в суматохе встречи никто кроме Жени не обратил внимания на ее слова.

— Рад, рад приветствовать. Давно не видались, – приговаривал доктор, усаживая гостя возле себя, где пустовала тарелка и фужер.

Валентин счастливыми глазами следил за Родионом и хлопочущиим доктором.

— Собственно, у меня второй тост, и покончим на том с ежевичным крюшоном, – доктор поднял свой фужер. – Господа, считаю чрезвычайно важным, что нынче мой племянник без пяти минут десятник. Жизнь летит несусветно. Но сейчас мой спич посвящен Валечкиным друзьям. Если бы не вы, господа, если бы не Удов и Тулубьев, не видать Валентину диплома, не вытянул бы. Переключился бы на ботанику, бабочек бы ловил, сны коллекционировал. А тут серьезные науки. И ведь Валентин способен, чрезвычайно способен…

— Дядя, умоляю!

— Ты чрезвычайно способен. И я благодарен твоим друзьям, что они разглядели те способности и поддержали, и приучили к стоящему делу. За вас, господа десятники!

Валентин смущался. Зося, сидя напротив, обворожительно и с нажимом улыбалась ему. Удов благодушно чокался со всеми, кажется, его фужер не встретился лишь с фужером Родиона. Тюри заскучал.