Онлайн книга «Голое поле»
|
Тулубьев, прежде бывавший в городе по надобности и знавший лишь городские бани и базарную площадь, наконец наведался туда с Кострицыным. Дрезину вел ротный, как опытный водитель. Добрались благополучно, ни разу не сошли с рельс. Городок с черепичными крышами мелькал решетчатыми окнами турецких кофеен, зазывал лотками со снедью и веселил звуками фонтанов. Струи фонтанов перебивали струны лютней. Турецкие мальчишки, выучившие русские солдатские песни и поговорки, то и дело преграждали путь и выкрикивали: «Русский, карош, карош! Русский, купи, купи! Слово – серебро, молчание – золото, дай золото!» Самым примечательным местом в городе оставался мост через бурлящую Биюк-Дере, где в карауле попеременно стояли сенегальцы с серьгами в ушах или русские конвои. В тот раз в городе, переходя из одного места в другое, за один вечер встретили французских матросов в беретах с помпоном, русского священника с наперсным крестом, испанских торговцев и муллу. Зашли в чайную, где отгорожен угол куафёра. Древний жест цирюльника: встряхнуть попону-простынь на виду у очередного клиента. Знак: тут дело чисто. Сейчас во всяком присутственном месте важно, чисто ли дело. Здесь за обман или оскорбление убивают. Горячее полотенце на лице, постригли, побрили – подзабытое удовольствие для Родиона. Ротный, подобревший и щедрый от гранатового вина, готов затащить друга в греческий бордель, возле которого стояла очередь мирно соседствующих мужчин: русских, сенегальцев, французов. Тулубьева вино не брало, настроение не приходило. От сытого и громкоголосого французского веселья воротило. В городе Родиона потянуло домой, пусть дом – закуток в палатке на двенадцать человек. Потревоженная выездом на люди отстраненность указала ему на верность собственных догадок. Сквозь приподнятую завесу своего отчуждения он отчетливо разглядел, что жизнь ушла дальше, а они топчутся на месте: сидят или стоят в голом поле – это не важно. Важно, что их неудовлетворенность, желание мести – чувства ненадежные, на каких ничего не выстроить. Даже недосягаемые звезды надежнее планов мести и возвращения, потому что звезды всегда выходят на то же самое место. Среди пестрых красок, ярких запахов и громких звуков чужого города он вдруг ясно понял: разъедающая оставленность не придаст силы дивизиону. Их сидение или стояние бессмысленно. Они вытеснены. Их время не придет никогда. И по-прежнему мечтать о войне, о бойне, о возвращении с винтовкой под победный марш есть желание убить родину, не любить, а добить. И здесь они расходятся с Кострицыным, Алексей Никич полон планов удовлетвориться и никак не готов к жизнеперелому во второй раз. Греко-турецкий город оправился от недавней войны и живет миром. А в русской душе поселилась война. И раздирание души, ее страдание неотомщенностью нужно принять за смысл большой, неиссякаемой, воскресаемой жизни? Принять за то, что мир от нас хочет? И если нужно убедиться, что сначала верил не в то, и поменять свою веру, то тогда надо встать над собой, содрать с себя кожу, кольчугу воина. Хотя кто ты сам, воин или беженец? На обратном пути ротный слабыми руками держался за доставшуюся вагонетку, которая дважды сходила с рельс. Тулубьев набил шишек, Кострицыну – ничего. Воздух ночей полуострова свеж и тосклив. В лагере уложил Алексея спать в черную бурку, как в берлогу. И снова на воздух. Надежные звезды подвели – не вышли, щупальца маяка изредка прокалывало темень и трогало палатки. На дорожке к гальюнам никого, отсутствие очереди – редкий случай даже для ночи. Пробрался на ощупь до сарая с сортирами, опасаясь в темноте, как бы не угодить в дыру уборной. А едва справился с нуждой, ощутил чье-то близкое присутствие, на расстоянии вытянутой руки. Из тьмы на уровне глаз светились две белые точки, чуть ниже показалась и исчезла сверкнувшая перламутром влажная полоска. Послышался повторяющийся шорох, будто кто-то чиркает о кремень. И вдруг затрепетал огонек зубчатой зажигалки, осветив в сортирной тьме черное лицо сенегальца, перламутрово заулыбавшегося и произнесшего на ломанном русском: |