Книга Голое поле, страница 195 – Галина Калинкина

— Сколько сегодня? – интересовался Тулубьев.

— Два часа отстоял. Как вам нравится?

— Мне не нравится вовсе, потому предпочитаю ночное время. Тогда на очередь уходит четверть часу, а то и без очереди, гальюны ночью свободны.

— Высшая степень физиологизма подчиниться режиму. Но мой собственный обмен веществ не поддается дрессировке. До ночи не дотерпеть. И, доложу я Вам, Тулубьев, такого подтверждения живучести, как в сортирных очередях, нигде лучше не представить.

— Должно быть, простояв два часа в очереди, и в радиорубку можно не ходить, – подначивал Тулубьев.

— Совершенно определенно. Наслушался новостей. А в радиорубке сегодня прошел обзор иностранной прессы. Ничего существенного. Советы не рухнули. А из гарнизонных новостей масса приятного. Говорят, турки сардин дадут, какао, шоколаду, фасоли сушеной. Им серебряный рубль покажи, так они тебе хоть голубой квандонг достанут. Французы, говорят, станут выдавать по два одеяла в руки, не упустить бы раздачу. Офицерам станут платить жалованье. Цифры называются разные, но в пределах от двухсот франков до тысячи.

— А выдают крохи… по десять лир…

— И верно, на последние пять лир купил запасные подштанники и зефиру, поддался на сладости словно кадетик. Зато знаю, где можно выпить кофе. Тулубьев, не хотите ли прекрасного турецкого кофе?!

— Не возражал бы с коньяком, – откликнулся Родион.

Услышав про коньяк, обратились вслух два соседа-вольноопределяющиеся. Кострицын взялся доказывать им, что вскладчину бутылка французского коньяку выйдет выгоднее. Уговорив сложиться с будущей замаячившей получки, вернулся в «купе» к Тулубьеву.

— Эх, Родион, до весны бы дожить!

— А что весною, Алеша?

— Я смотрю, ты нынче излишне мрачен. Чем наше сегодняшнее ничто отличается от вчерашнего? А я знаю, как поднять тебе настроение. Пока у нас нет средств на французские коньяки, порадую местным десертным вином. Оно недурственно. Запах и цвет… и всего-то за литр две драхмы.

— Так что же весною?

— А весною возможен поход. Погоним ленинцев, эх… А ты что же грустен?

— У меня сегодня банно-прачечный день. Стирал под мостом на дощечке, все руки стер, а пятна на исподнем остались. И мыло где-то нужно раздобыть, обмылки изошли.

— Кошениль! Во что нам поможет, друг. А ты, говоришь, зачем весну ждать. Да весна нам, Родион, голубчик, до зарезу нужна, как говорит вестовой комдива, до зарезу.

В палатках быстро темнело, ранние южные ночи погружали весь лагерь в темноту. Перекличка проходила с пяти до шести вечера. А к семи-восьми оставались гореть лишь редкие костры в расположении и стеклянный стакан маяка на бугре. В землянках, бараках и палатках, экономя свечи для праздников и церковных служб, приспособились жечь дымницы. В снарядную гильзу заливали керосин, опускали внутрь кусок поясного ремня и обжимали «горлышко» гильзы. Край ремня поджигали, как фитиль, и оставалось лишь иногда подтягивать его кончик наружу, чтоб вовсе не сгорел и не провалился. Дымницы знатно коптили. Зато вечера проходили со светом. Догорать коптилку оставляли и в ночь. А проснувшись утром, обнаруживали друг друга с черными носами от сажи.

Спички и курево тоже числились в недостатке, один коробок и одна пачка выдавались на месяц. И теперь банальное курение приобрело роль ритуала: курящие рассаживались в кружок у костра или на завалинке у барака, поджигая одной спичкой одну самокрутку или трофейную папиросу, передавали курево в руки соседу, каждый делал затяжку и пускал дальше по кругу, как братину.