Онлайн книга «Голое поле»
|
Постепенно все разбрелись по своим делам. Женя и Родион остались наедине в столовой доктора. Девушка подпирала рукой голову и пристально разглядывала лицо гостя: изменился, точнее, возмужал, огрубел. Ямочка на подбородке углубилась, утратив детскую милую особенность, сам же подбородок будто окреп. Желваки перекатываются. Волевой бугор скулы. Русые волосы потемнели, или так кажется из-за короткой армейской стрижки. Ему идут узкие усы, правда, добавляют возраста. Смешливые глаза мрачнее, срезающий взгляд. Не личико юноши-десятника; игры со смертью будто опрокинули его лицо. Новое в нем привлекает и настораживает. Словно он стал старше ее лет на десять разом и знает недосягаемое ей. И то знание дает ему право возобладания и признание его правоты. Мало кому так к лицу военная форма. За окном слышался сердитый баритон коменданта и лай бродячей собаки, которую тот никак не мог выгнать со двора. В форточку свищет, но нет сил встать и прикрыть. В дверях бесшумно появляется и пропадает голова в кудельках, кастелянша любопытствует происходящим. Воздух как будто отяжелел молчанием. Руки бесцельно крутят чашку и фарфор чуть поскрипывает под пальцами. Почему его глаза смеются? Почему смущают ее? Он смотрит чуть исподлобья, чуть уйдя в себя. Они оба ушли в себя, в свои воспоминания друг о друге. Но его взгляд целомудрен, без пошлости и настойчивости взгляда тех, других глаз, которые прежде с любопытством искали ее реакции от нарочного прикосновения ноги под столом. Родион осторожно вынул чашку из рук Жени, должно быть, опасаясь: расколет, порежется, так впилась… Пальцы его прохладны и настоятельны. Чашка звякает, встает на блюдце. Ее руки могут поспорить в тонкости с фарфором, она знает, что у нее красивые, «музыкальные» руки. Какая чушь в голове, это от смущения. В форточке все тише и тише лай собаки. По-прежнему дует. Тулубьев тоже оглядывал Женю. Похорошела, локоны ее отросли. Вот она напротив, та – из его сновидений, переходящая из сна в сон. Женщина сдержанная, опасливая, от которой подспудно идет волнующий внутренний жар. Женщина – не пустельга, а создание духовной сосредоточенности. Женщина из тех, каких, встретив, не отпускают. Все так же хороша, чуть серьезнее взгляд. Новая морщинка над бровью в форме чайки, будто жизнь заставляет чаще изумляться. Волосы цвета спелой пшеницы, чуть подобранные лоскутом. Затянувшееся молчание – из тех, что запоминаются крепче разговоров. Надо что-то говорить, интересоваться из вежливости, а не хочется. Хочется снова держать ее пальцы в своих. Но чашка стоит на блюдце. Женя первой прервала паузу и, пока не вернулся брат, принялась расспрашивать, почему не писал, подчистую ли высвободился из-под военной обязанности, не был ли ранен, пришлось ли стрелять или идти в рукопашную. Родион отвечал: «Я не убивал людей. Что вы, Женечка, я отсидел два года в тылу. Инженерные части не пускают на передовую». Она слегка разочаровалась. Ждала от него героических историй. Вдруг рассмеялась своей наивности. — Вспомнилось, как за вашей высокой фигурой по саду гуськом ходят рабочие… И я звала вас зазнайкой. — Их поразили мои слова, что лестницы хранятся лежа. И как колер мешать. Простых вещей не знали. — Папа тогда с ног сбился. Мы едва въехали в дом. А ножницы помните? |