Книга Голое поле, страница 105 – Галина Калинкина

Все-таки в Москву – это домой. Тянет не в бурсу, не в Школу, но к Вальке – Апостолу Петру, к доктору Вепринцеву, к старухе кастелянше, называющей его своим спасителем. Ко всем к ним, близким людям, так ярко, так болезненно напоминающим ему об одной единственной, что переходит из одного его сна в другой, но чье имя перестал произносить. И здесь, в астраханских землях, никто не знает ее имени, не говорит его вслух, словно и женщины той не существует. Обратный путь в восемьдесят верст до «железки» в изматывающем зное с встреченным столбом смерча метров в семь высотою, с чертовщиной летающих метелок качима, пугающих путников пустыни невидимой управляемостью чертовой руки, вынес легче, чем по первопутку, должно быть, привык к здешним жарам. Всю дорогу Родион ждал миража, но не случилось. Вспоминал о прощании с купцом Крахмаловым, о рассказах того про подколозинскую мельницу, кормившую всю округу, о просьбах остаться на следующую зиму. Купцу не объяснишь: тут яблоки на крышу не падают, спать невозможно.

Про Крахмалова думал, вот ведь в купце этом вся типическая Россия: и грешен, и свят, и рачителен, и расточителен. Потом журил себя, зря холоден остался к слезам провожавших хозяев, свыкшихся с постояльцем как с родным сыном, не данным им Богом. Но таков характер, не вывернуть нутро наружу ни перед чужими и ни перед своими. Сердце теплело в мыслях об оставленных за спиной возведенных им зданиях, о пришедших проводить рабочих со стройки, совавших в руки гостинчик на дорогу, говоривших прохожим: «наш кирпиченский архитектор убывает». На «железке» билет взял в первый класс, отбил телеграмму профессору Даламанову о приезде, с его помощью думая решить проблему московского жилья и желая обсудить планы на архитектурное бюро. На то и другое: на собственный угол и собственное дело заимел теперь начальный капитал. Но все теплившиеся мечтания натыкались на образ, женское лицо, портрет, который не поблек, не выцвел, по-прежнему стоял перед глазами в лавандовом свете, как в день расставания, и приближал, и отворачивал от Москвы.

По перрону Павелецкого вокзала, словно соревнуясь прытче обычного за дармовой калач к чаю, носились мальчишки-разносчики. Сидя в купе вагона и глядя на отливающий золотом и серебром флаг в башенке-амфоре на мансарде вокзального купола, Женя Вепринцева наконец упорядочивала мысли, разрозненные, разворошенные сборами, как вещи в ящике комода. В предыдущую неделю квартира доктора Вепринцева превратилась в зал ожидания, где в неожиданных местах на полу и мебели громоздились саквояжи, чемоданы и коробки. В своем партенитском имении их троих: племянницу, сводного брата и сына ждала Валечкина мать. Тетке с нежностью готовили московские гостинцы. Билеты загодя приобрели на первое августа. Но доктор Вепринцев в последний момент наотрез отказался ехать.

После внезапного и так и не разгаданного исчезновения Тюри в больницу на Преображенском валу с Матросской Тишины официально откомандировали нового старшего ординатора. Арсений Акимович свою настороженность к новому помощнику склонен отнести на счет последствий казуса с прежним. Новый, впрочем, неплох, старателен и немногословен, без привычки нести вздор и веселить «балачками» и «быличками». Ему даны подробные указания на время отсутствия Арсения Акимовича. Все бы ничего, но в конце июля сразу у двух пациентов, Черепахова и Поэта, начался кризис. Поэт мучился слуховыми галлюцинациями, нашептывающими, что у него украли гениальное стихотворение. Поэт искал стихотворение по всему Дому трезвости, создавая суету и распространяя чрезвычайную возбудимость. Он утверждал, что впал в нервное расстройство из-за отъезда Евгении Арсеньевны, что у него обострение, что зарежет ее ночью в постели. Причин кризиса у Черепахова добиться составляло большого труда. И доктор просил Валентина сдать один билет в спальном вагоне.