Книга Голое поле, страница 108 – Галина Калинкина

Женя сквозь толстое стекло вглядывалась в лицо человека, которого не видела, должно быть, с год. Вспоминала неотправленное письмо с извинениями за резкость и лукавство. Когда женщина отставляет поклонника, сохраняя свою свободу и независимость от его чувства, она слегка жалеет отставленного и выказывает ему повышенное участие. Думала, что приголубит его, утешит, проявит внимание и того достаточно, чтобы он остыл, отошел в сторону и не был настойчив. Но Тулубьев не оставил ей места для жалости, он бросил Москву, выбрав не лучший путь карьеры. И при том дал полную свободу, какую не надо отвоевывать. Виноватость за разрушение чужой жизни не давала Жене покою. А собственно, в чем она виновата? Она хотела жить вокруг радости. Просто жить вокруг радости. Почему же не получается? Почему тот, кто ей по сердцу, поступает дурно и раз за разом разочаровывает? А тот, к кому сердце не расположено, вызывает уважение и даже восхищение? Обидное, раздирающее несовпадение разных душевных устройств.

За спиной у Тулубьева на кожаных ремнях висел увесистый портплед, а в руках газета, какую теперь друзья развернули втроем, что-то горячо обсуждая. Прозвучал отходной свисток, мелькнул красный флажок, провожающие заторопились из вагона, и состав медленно оторвался от перрона. Сошедший с прибывшего поезда Тулубьев теперь махал им, отбывающим. На минуту, на долгую минуту они сошлись с Женечкой глазами, ничего не успев сказать друг другу. Один взгляд. Просительный и простивший.

В мерном покачивании, предвещающем приятное путешествие, молодые люди из соседнего купе решили заглянуть к своим дамам. Женя, глядя в окно на убывающие московские окрестности, рассеянно слушала о газетных новостях, что-то о непродуманном решении бескомпромиссного Тулубьева, о глупом геройстве, об отличии поступка от эпатажа. И застряла в уме реплика Зоси: «Я знала, что с ним этим и кончится». Жене вдруг так захотелось домой, к отцу, в Дом трезвости, где печальный Поэт дарил ей завядшие цветы между страниц книг со стихами. Зачем она уезжает? Но ведь он здесь, он с ней, так рядом, в купе. Но нет сил прямо взглянуть ему в глаза после того объяснения, когда поняла, зачем он зовет ее в меблированные комнаты. И почему-то нет вкуса той радости, вокруг которой хотелось жить.

А по опустевшему перрону к вокзальному вестибюлю под черно-золотисто-серебристым флагом шел человек с портпледом за спиной. Человек видел перед собою лицо девушки в купейном окне. И думал, вот они едут вместе к морю, она и тот, враг его. Нет, враг – сокрушающее слово. Врагом не стал, просто перестал быть другом. Может быть, они венчаны, просто брат ее умолчал. Но зачем, за что судьбе надо столкнуть их на одном перроне в один час? Снова проверить сердце на прочность? Как будет – так будет, как будет – так тому и быть. Им – к югу, ему – на запад, Главное всегда свершается вовремя. И вообще, главное всегда свершается. Руку жгла газета, где на первой странице во всю полосу отпечатано: сегодня, 1 августа 1914 года, Германия, союзник Австро-Венгрии, объявила Российской империи войну.

Война.

Господи.

Война.

Так застраивалась нынче жизнь: фронтовые новости под солянку на первое, под студень на второе, под бисквит на третье. Война под все перемены блюд. С войной свыклись и жили по инерции. Тыл не жил жизнью фронта, фронт лишь о тылах и мечтал.