Онлайн книга «Голое поле»
|
— Ну че в окошко-то уставилси? И-ждешь, что ли? Не прискачет она. Сгубил девку, – ерничал Крахмалов. — Да не пошли бы вы… к чертовой матери, – огрызался больной. — Ну, вот теперича идет на поправку, не остановишь. Теперь можу спросить с тебя. Ты пошто, архитектор, Прошку-жоха со стройки удалил? Дока-мастер он, знатный плотник. — Не удалил, а рассчитал вчистую. — Больно крут. Меня не дождал. — Вас вечно нету: то на кирпичном заводе обретаетесь, то на селитренных заготовках, то на рисовых чеках. А тут по стройке парша пошла, разложение. И Прошка ваш – жох, вредный коллективу. — Да чего сотворил-то? – недоумевал купец. — Пил в черную. — И че с того? — Мало вам? — И не вернешь? — Вот уеду, возвращайте. Разложения не потерплю. Крахмалов крякал, но сносил. Казалось даже, ухмылялся криво в ус, вроде как одобряя архитектора за характер. Зима прошла в планировании строительства школы, в спорах и подготовке чертежей. Весной отправил матери остатки долга, получил письмо с сетованиями «на напрасное и неверное истолкование семейной помощи, что родных своих зазря считает свидетелями его позора, тут вовсе не долг, стало быть и не позор, а одно лишь превратное понимание их поступка, что вылилось в многолетнее отчуждение». А он снова видел материно невнимание к своей отдельности, самостоятельности пути. Невыплаченный долг привел бы его к состоянию подчиненности, тогда как сам он стремился заработать капитал не для бессмысленного обогащения, а для продуманной независимости. Бесчестие – непростительнее допущенной им прежде слабости. А честное слово, данное себе и перед собою выполненное, дает право крепко стоять на ногах и говорить твердым голосом. Летом 1914-го возвели здание сельской школы-четырехлетки. Потом купец наметил строить корпуса Рыбного заводика, а как три барака возвели, так и лето за середину перевалило. Купец, поиздержавшись на трех стройках подряд, все же заикнулся и о четвертой: нужен селу храм. Уговаривал Тулубьева строить в Кирпичниково церковь. Но Родион на такой подряд ни в какую не рядился. Храмы строить – промысел Божий, стало быть, усмотрение Небес: кому поручить дело. Ему не по силам. Полюбив степь, здешних людей и тутошнюю жизнь, все же почувствовал: наконец потянуло в Москву. Время блуждания по стройкам, селам и весям выдалось особой полосой. Это время самой что ни на есть настоящей жизни. Может быть, лишь здесь и живут, а жизнь в больших городах – сон, фантасмагория, замена декораций. В селе новости, прежде казавшиеся ошеломительными, воспринимались отстраненно, не всерьез. Недавнее известие о нападении с кинжалом на Распутина безносой полоумной девицы Хионии Гусевой произвело здесь впечатление меньшее, чем воробьиная ночь, когда страшная гроза ливнем и градом погубила урожай на полях и разлучила воробьев, сбившихся с курса, побила их о деревья, стены домов и заборы, словно черт силки расставил. Распутин, той же самой ночью раненый в живот, выжил. Воробьи загибли. Хионию и иеромонаха Илиодора, наущавшего ее на убийство, привлекли к следствию. Мертвых воробьев съели. Над неурожаем погоревали и в кабак пошли. И все то, одно и другое, сделалось на огромном расстоянии, что и глазом не окинуть. Никакого конкорданса[44], Рассея – гигантский «Титаник»… Кстати сказать, говорят, и новость о потоплении самого британского лайнера занимала местные умы на день меньше, чем череда отравлений коровьим пометом в уезде. Приезжая оборотистая мещанка весь 1912 год рекламировала среди крестьян бузулукского уезда изумительное средство от всех болезней живота. Предлагалось набрать сухого помета, взболтать в бутылке с водой и принимать ежедневно. Доверчивых граждан выходили в лазарете, мещанку передали гласному суду. А астраханские купцы братья Мамедовы, поднимавшие затопленные пароходы, изъявили желание поднять «Титаник», если им назовут силу давления воды в месте затопления. |