Книга Голое поле, страница 102 – Галина Калинкина

Крышу сельской лекарни необходимо ставить до дождей, которые перед первыми снегами зарядят недели на две. Работы пошли сложные, людей много, мастеров мало. Потому стены-то возвели, а с крышей здания выходило туго. Родион следил за каждым подъемом балок и стропил, вагой под пуд, сам подставлял плечо, сам рычаги сооружал. Дотянув до темноты, расходились, оставляя сторожа в дозоре. Несколько вечеров гнедая стояла в стойле, не до того. А одним промозглым вечером десятник, еле державшийся на ногах и мечтавший свалиться в свою постель не раздеваясь, обнаружил в комнате печеные фигурки зверей и птиц: волков, лисиц, ястребов. Подумал, хозяйка угощает. Да зверушки лежат в мерлушковой шапке. Как озорная калмычка проникла в его комнату, непонятно. Должно быть, окошко ей подалось. Милая будущая гимназистка и одновременно девочка-дикарка.

Управились с трехскатной крышей больницы до дождей. Родион ночами чертил план будущей стройки, хотел сделать сельскую школу под свою зарайскую гимназию, непременно просторной и светлой, непременно такою, чтобы всякий неуч бежал на занятия вприпрыжку. Гнедая снова какой день стояла в стойле.

Сегодня они оба, не зная того, несли друг другу одну новость: их встречи больше не тайна. Кеке наградила печальным взглядом, мало говорила, но в юной, чуть капризной печали так хороша, что и оскудевающая в зиму степь казалась цветущим оазисом. Родиону про калмычку из нойона по приезду сказал хитро прищуривший глаз Крахмалов. Купец хоть и не одобрял подобных связей, а заднюю мысль имел: а как не устоит архитектор из-за девки-то, вот на руку будет.

Братья упрекнули Кеке в связи с чужаком, грозились поторопить отца выдать сестру замуж. Снова замаячившее сватовство нависало над Кеке тенью несвободы, а приглянувшийся русский все не ехал в степь, забыл свою голубку. Девушка прискакала к их условленному месту – сухому ильменю – ненадолго, лишь рассказать об угрозах братьев. И грусть ее понятна – им не стоит видеться много долгих дней. Две дюжины долгих дней. Нет, столько не видеть его невозможно, пусть будет разлука в дюжину дней. Пусть их не видят вместе. Пусть все о них забудут.

Когда через двенадцать дней Родион снова выбрался к сухому ильменю, в степи рваной парусиной залег снег. Про здешнюю зиму он никогда не смог бы сказать – русская зима. Он знал зиму с пухлыми сугробами, ледяными истуканами и горками, бешеной ездой на санях. Здешняя зима снова всколыхнула притихшую тоску по родным местам: душа запросила снегу. Кеке ждала друга, приехав загодя. И первым его порывом было согреть ее руки, озябшие в ожидании. Он, не слезая с седла, поднес ладонь девушки к губам, дул на пальцы горячим дыханием, распалившись в скачке. А девушка вдруг склонилась к нему, и он близко-близко увидел в узкой прорези глаз прежний жар, не возмущения и протеста, а смущения и призыва. И губы их знакомились, встречаясь, но поцелуй получился недолгим. Бурый вдруг запрядал ушами, заходил на месте, и всадники разъединились, расстались. Кеке, запылавшая ярким румянцем, пришпорила бурого и понеслась с заливчатым смехом прочь от сухого ильменя. А Родион на гнедой, с той же веселой улыбкой, пошел на рысях вслед.

Едва разогнались, как их отделили друг от друга конники с пиками. Трое встали вокруг девушки, четверо преградили путь всаднику на гнедой кобыле. Они кружили на месте, не выпуская гнедую из круга. Кеке крикнула: «Братья. Уходи!». Но конники так грозно смотрели на девушку и на него самого, что пика могла угодить в спину. Он уходить не собирался.