Книга Нино и ее реальность, страница 92 – Анна Теплицкая

— Ничто вовсе не произошло случайно, Николай Васильевич! –  кричала я. –  Мы долго засеивали почву для нашего проклятия!

Врач посмотрел на меня как на спятившую:

— Разве это важно, Нино? Прошлое не изменишь. Принятое Датошей решение было безумием, разумеется. Можно было предотвратить? Возможно. Но ребенок так скрывал нервный срыв, что только по некоторым симптомам можно было бы понять, что он устал учиться, устал есть, устал стараться…

«Спасибо, Николай Васильевич, великий утешитель и красноречивый отец безумцев, наставник для потерявшихся и ищущих ответов в истории, –  думала я. – Вы отнимаете у пациентов всякую надежду».

К сорока годам я поняла, что никогда не смогу проникнуться истинно христианским духом смирения, этой прекрасной легендой для глубоко верующих людей. Они ждут минуту благодати, наступающую в тот момент, когда свет проникает в душу, –  я же ее не хотела. Тоска сделалась безграничной, упорная скорбь –  непроходящей, и только в прошлом я могла забыться по-настоящему.

Наши непримиримые противоречия с Николаем Васильевичем развивались втайне от него. Внешне я поддакивала гипнологу во всем, чтобы не вызвать подозрений.

За несколько лет я довела технику самогипноза до совершенства. Первое погружение отправило меня далеко в безвременно ушедшее прошлое, освободив от назойливых, неотвязных мыслей о предопределенности смерти. Оно показалось мне истинным спасением. Я нарисовала подробную карту воспоминаний и, как анатомическое пособие используют для изучения болезней, так и я путешествовала в прошлом, рыская в поисках предпосылок своего и Датошиного безумия. Что из чего вытекло? Где во всем этом моя вина? Рассеянные в сознании истины находили друг друга и обрастали связующими нитями. «Ничто не происходит внезапно», –  твердила я. Я питалась собственным существом, ела себя медленно, с расстановкой, научилась растягивать время: теперь, чтобы прожить всю жизнь, мне хватало нескольких суток. Возможно, в этом упорном лишении себя будущего я видела искупление.

— Тебе лучше? –  Леван настойчиво пихал мне сигарету, но я упрямо сжала рот и замотала головой.

— Нет, то есть –  да, лучше, конечно.

Горечь тоски, ставшая невыносимо пронзительной после последних дверей, улеглась, успокоилась в шрамах иссеченного сердца и в прочих символах моего растерзанного прошлого. Ощущение приближающейся старости подошло и устаканилось: я словно выцветала из этого мира и делала это без сожалений. Я вспомнила лицо Датоши, почти стершееся в памяти, его зеленые глаза, унаследованные от отца. Я представила его в самом сверхъестественном виде –  мой мальчик боялся смерти, а теперь не боится ничего, ведь от него остался лишь призрак.

Мой ребенок слишком рано встал взрослым. Я привыкла опираться на него, как будто это нормально –  взять и заменить мужа старшим сыном. И он не жаловался: держал младшего брата, держал меня, держал дом, и я думала –  это значит, что с ним все в порядке. Потом врачи говорили, что у Давида было опасное состояние с выраженной внутренней изоляцией и внешней «нормальностью». То есть подросток хорошо учится, помогает, не создает проблем, не пьет, не курит, и родители говорят: «Мы ничего не замечали».

Я уверена только в одном: ты не хотел умирать. Может, хотел испугать, наказать, хотел исчезнуть ненадолго, на чуть-чуть, а получилось –  навсегда. Может, ты вовсе и не виноват, может, это проклятие рода Кецховели?