Книга Нино и ее реальность, страница 67 – Анна Теплицкая

Он описал плюсы и минусы сделки. Из плюсов –  крупное моментальное вознаграждение, но эксклюзив означает, что я больше не смогу передавать свой голос в пользование другим компаниям. Соответственно, мой гонорар не вырастет.

Гоча, отвечающий за все финансовые поступления, высказался, что продать эксклюзив –  выгодная и безопасная сделка. Мы получаем деньги, делим их согласно договору, и все –  закрыли историю. Леван настаивал на том, что, продавая мой голос точечно, он так и выразился: «точечно», мы сможем заработать намного больше.

— Сейчас Нино Кецховели получает плюс-минус восемьдесят кусков в месяц, –  сказал Гоча, сверяясь с отчетом. –  Если мы закрываем сделку с Somnia, тебе на счет единоразово упадут два с половиной ляма. Эксклюзив на три года, считайте сами… я –  что? Я ничего не решаю.

— Двести тысяч в месяц, чуть больше, –  прикинул Леван. –  Нино, решай сама, это же твой голос.

— Да? –  с усмешкой сказала я. –  Ты уверен? Ладно, дай мне время.

Моя ночь была наполнена повторными видениями. Я опять шныряла по коридорам Николая Васильевича и постоянно натыкалась на красную дверь. Сколько бы я ни убегала от нее в дальний конец коридора, она появлялась вновь и засасывала меня внутрь. Как только я коснулась ручки, она неожиданно превратилась в дверь спальни Датошки.

Когда тебе было три года, я смотрела, как ты пытаешься застегнуть пижамку. Ты плохо умел управляться пальчиками: они не слушались, и ты быстро раздражался, бил ручонками по пуговицам: «Не учается ня овусем! Дуацкое оувицы, псе дуацка!»

Твой детский лепет звучал трогательно. Ты у меня был первым сыном и долго не умел разговаривать понятно. Нам с тобой это было и не нужно –  другие не различали, что ты лепечешь, но я понимала каждое слово. Ты сказал: «Не получается у меня совсем. Дурацкие пуговицы, все дурацкое», и я не могу удержаться от смеха. Я с тобой полностью согласна, Датоша, мы на одной волне.

– Ты у меня герой, Давид, –  серьезно сказала я.

Внутри ничего, только звенящая любовь к своему ребенку. Он поднял на меня огромные зеленые глаза и улыбнулся.

Мои руки вновь держали письмо:

«Здравствуйте, дамы и господа! А в особенности –  ты. Ты –  моя единственная и никем не заменимая. Я знаю, я искал. Я всю жизнь был эгоист. Жил только для себя. Когда мы познакомились, я понял, что это формальность. Мы всегда были знакомы, мы всегда были рядом. Я всегда был, или ты. Наша дружба была ужасной для меня, а для тебя, видно, ОК. Ты такой черствой стала, как будто не видела, как трудно мне с тобой дружить. Внезапно, да. Была чувственная, а стала черствая. Как так, не знаю. Твой глаз блестел, когда ты рассказывала мне про него. Я стерпел, помнишь? Был беззаботный такой, веселый, юморил. Я был глупо уверен, что ты это дразнишься так. Я в блоге читал, что девушки любят так делать. Я так старался, ты бы знала. Но ты вкрай издевалась. Сука ты, наверное. Да нет, конечно, ты не сука. Ты самая лучшая. Самая моя любимая. Прости меня, я, видно, недостаточно старался».

Очнулась я только тогда, когда совсем замерзла от открытого окна. В моих руках мокрая подушка, будто я опять рыдала в нее всю ночь.