Книга Нино и ее реальность, страница 57 – Анна Теплицкая

Леван встретил меня у дверей «Добро пожаловать в „Хма. Цех“!»^[38] и провел экскурсию с видом хозяина корпорации-гиганта: он с гордостью рассказывал о полученных грантах, знакомил меня с сотрудниками (Бека, Гоча, Теона). У меня создалось полное впечатление, что они создали здесь, посреди Петербурга, маленький островок Тбилиси.

— Мы все учились вместе на матмехе, –  пояснил он.

— Ты себе друзей выбирал исключительно по национальному признаку? –  поддела я.

Леван испуганно захлопал глазами:

— Нет, конечно! Ты что? Просто так получилось. У нас и Пашка есть, инженер серверной, он просто в командировке. Все, давай за работу.

Руководителем студии речи оказалась Теона, девчонка очень низкого роста с идеально гладким низким хвостом и тяжелым взглядом человека, привыкшего больше слушать, чем говорить.

— Это Нино, –  представил меня Леван. –  У нее суперический голос.

— Да не то чтобы супер… –  по привычке стала оправдываться я, но Леван замахал руками, не желая ничего слушать.

— Работайте, я подготовлю договор и буду посматривать.

Мы с Теоной заперлись в маленькой комнате со стеклянной стеной и тяжелыми звукопоглощающими панелями. Воздух внутри казался плотнее, чем снаружи.

Теона протянула мне листы:

— Сначала чистый корпус. Без эмоций. Без тебя.

— Без меня?

Она сухо кивнула:

— Только фонетический набор. Нам нужен весь диапазон.

Тексты были странные: «Вечером ветер вернулся в город», «Семьдесят шесть синих страниц лежат на столе».

Я надела наушники. Микрофон стоял очень близко, я не удержалась и коснулась его языком.

— Читай ровно. Без актерства, –  предупредила меня Теона. –  Нам нужна структура. Начали!

Красная лампочка загорелась.

Первый час было легко, потом пошли сложные сочетания –  согласные, шипящие, шепот. За стеклом стоял Леван, скрестив руки на груди, парень с прикольным именем Бека смотрел на экран: если я издавала звук, на нем тут же появлялась волна. Хуже всего мне удавались эмоциональные дубли: страх, злость, спокойствие.

— Мы строим модель. Она должна уметь быть тобой в разных состояниях.

Я кивнула. Им нужен был не только мой голос, но еще и мои реакции. Теона требовала быть естественной. «Понимаешь, у нас нет структуры дыхания… типа, где ты делаешь паузы, где сбиваешься». В особенности ей было важно поймать мой акцент.

— У меня его почти нет, –  сказала я, вспомнив недовольство Сандро.

Теона подняла бровь, но не стала спорить.

Я смотрела на экран и впервые увидела, что интонация –  это не настроение, а физика; что «южность» –  не биография, а частотный сдвиг; что стыд за акцент  всего лишь желание выровнять график. На спектрограмме мой акцент вспыхивал в разных зонах, он не выглядел изъяном, а был частью системы: проявлялся теплым пятном в низких частотах, рябил в верхах, едва заметно сдвигал линию дыхания. Бека увеличивал фрагменты, раздвигал волны, выделял паузы –  и мой голос распадался на слои: тембр, атака, хвост согласных, шорох вдоха. Переставал мне принадлежать. Голос, который я считала продолжением себя, оказался конструкцией: набором устойчивых характеристик, пригодных к сборке. И в этом было что-то тревожно-роскошное, как если бы из меня извлекли тень и доказали, что она способна ходить самостоятельно.

Смех мы писали дольше, чем я могла предположить: сдавленный, напряженный, заразительный, смех не разжимая губ, смех курильщика. Я заметила самый ужасный недостаток Теоны:  она не принимала дубли.