Книга Нино и ее реальность, страница 55 – Анна Теплицкая

— Как ты себя чувствуешь?

— То так, то сяк.

— А папа?

— Отец не хочет даже говорить о тебе.

— Он дома?

Вместо ответа она подожгла новую сигарету и кивком показала в сторону спальни: «Там».

В комнате пахло деревом и едва уловимо –  коньяком. Окно распахнуто настежь. И ни намека на мамин табак. Я вдруг поняла, что они больше не спят вместе. Отец сидел в глубоком кожаном кресле, развернувшись лицом к окну, на столе хрустальный графин с водой, сложенные очки и газета «Коммерсант». Все было строго на своих местах.

— Я рада тебя видеть, папа, –  на грузинском сказала я.

Он резко повернулся и, не говоря ни слова, исподлобья посмотрел на меня. Щелкнул пальцами один раз, второй.

— Я ездила за твоим дипломом.

Я передала ему рамку, и отец взял ее, осторожно, как призрак чего-то давно несуществующего. Не отрывая взгляда, он протянул руку и чуть дольше, чем нужно, нащупывал очки на столе.

— История и теория театра… –  севшим голосом произнес он.

— Переверни, –  подсказала я.

Он читал, а я смотрела, как двигаются его губы: «Моему будущему театральному критику». В этом движении было больше смысла, чем во всех наших разговорах за последние годы.

— Мамин почерк. – Он сжал переносицу пальцами, выдохнул и вдохнул. Затем произнес: «Рассказывай, как там».

Я долго говорила о Ксани, о Зуре, о заброшенном поместье. О Тбилиси –  осторожно и без деталей, которые могли бы его смутить или рассмешить. Отец слушал внимательно, а когда я закончила, спросил:

— Ты нашла, дочь, то, что искала?

— Парадокс в том, что мне не надо было ничего искать…

— Нужны деньги?

— Спасибо, папа. Я скажу, если мне не будет хватать.

В Петербурге я решила не повторять своих грузинских ошибок и сразу проверила, сколько денег у меня на счету. Теперь я не просто одна, я с мальчиками. Нет больше времени быть растерянной. Я впервые почувствовала, что дети –  это не тяжесть, а опора, несмотря на то что многие вопросы до сих пор остались без ответа.

Первый из них озвучила мама по телефону после того, как я отвезла мальчиков в школу:

— Ты вообще собираешься встретиться с Алексеем?

— Не знаю, мама. Я не уверена, что готова.

— Ты не должна откладывать это, может, еще и удастся все наладить…

Значит, ей мало того, что я вернулась, она хотела, чтобы я наладила отношения с мужем. Она хотела втянуть меня обратно в семейную жизнь. Как же так, мама? Я все равно не понимаю тебя. Ты прожила с Тамази всю жизнь, и все равно желаешь такого для своей дочери? Я хотела повесить трубку, но мама заговорила про детей. Я слушала одним ухом и одновременно расставляла чистую посуду. Меня неприятно резануло ее «…думаешь, они смогут тебя простить хоть когда-то?». Я зачем-то ляпнула ей про проблемы с Дато. Каждый раз, стоило мне повернуть к нему страдальческое лицо, он отворачивался и уходил под разными предлогами. Мама сказала, что взросление –  это переходные периоды, и все, что надо, –  спокойно переходить из одного в другой. «Ты была совершенно неуправляемой в его возрасте».

Ничего другого я от нее и не ожидала.

От повседневных забот голова шла кругом, такого со мной не случалось ни в Тбилиси, ни в моей прошлой жизни. Я занималась организацией быта, просыпалась на рассвете, дрожа от холода: тело теперь само напоминало, что пора вставать, отвозила мальчиков в школу, убирала и готовила. Все это воспринималось гораздо легче, чем в то время, когда у меня была полноценная семья. Тогда много внимания уходило на претензии к Алексею Александровичу, теперь же обвинить в ошибках было некого: за полноценного взрослого осталась только я. Благодаря этому мне удалось вытолкать из моего дома чудовищ, которых я сама ранее пригласила, –  пьянство и одиночество. Чтобы они не вернулись со своими друзьями, я все же позволила себе отдушину –  кофе и сигареты, понимая, что с этими атрибутами теперь еще более напоминаю свою мать.