Книга Красный галстук, черный лес, страница 37 – Валерий Шарапов

Вечер опускался на озеро вместе с туманом, пахнущим сыростью и ароматом трав и листвы. Вода, еще днем искрившаяся на солнце, теперь напоминала застывший гудрон. Лягушки в камышах надрывались, предчувствуя грозу, и этот непрерывный, многоголосый хор почему-то действовал на нервы успокаивающе.

Валя сидела на поваленном стволе ивы, подтянув колени к подбородку. Ее профиль на фоне темнеющего неба казался вырезанным из бумаги — острый, хрупкий, готовый порваться от неловкого движения.

Илья стоял рядом, прислонившись плечом к шершавой коре сосны. Он не лез с разговорами, просто был рядом. Как коллега, старый друг и опора.

— Знаешь, Илюша, — вдруг сказала она, не поворачивая головы. Голос был тихим, словно она боялась спугнуть лягушек. — Я ведь сегодня звонила во Владивосток. Заказывала переговоры на почте. Хотела Димку услышать.

Илья молчал, только чуть склонил голову, показывая, что слушает.

— Трубку взял мой бывший, — продолжила Валя. Она усмехнулась, и эта усмешка вышла жалостливее слез. — Он плакал. Представляешь? Серж, который никогда даже бровью не повел, когда мне было больно. Ревел в трубку, как нашкодивший первоклассник. Его «новая жизнь» закончилась. Эта… муза его, ради которой он бросил меня и утащил ребенка на край света, собрала чемоданы. Океан ей, видите ли, наскучил. Климат не подошел.

Воронов достал папиросу, покрутил в пальцах, но прикуривать не стал.

— И что теперь?

— Теперь он просит прощения, — Валя провела ладонью по волосам. Темные пряди упали на лицо, скрывая глаза. — Говорит: «Валюша, я был дураком, давай начнем сначала. Приезжай, или я вернусь».

Она резко повернулась к Илье. В сумерках ее лицо казалось бледным пятном, на котором жили только огромные, полные темной воды глаза.

— Он хочет просто стереть эти три года. Как мел с доски. А я не могу, Илья. Я смотрю в зеркало и вижу бабу, которая все знает про человеческую подлость и лживость по работе, а дома оказалась слепым щенком.

Илья смотрел на Грайву и чувствовал, как внутри разрастается тяжелый, горячий ком. Ему хотелось наклониться к ней, сгрести ее в охапку, спрятать от этого чертова Владивостока, от бывшего мужа, от всего мира. Он видел тонкую сеточку морщин у ее глаз — следы бессонных ночей и чужой грязи, в которой ей приходилось каждый день копаться. И эти морщинки казались ему сейчас самым красивым, что есть на свете.

— А Димка? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Валя вздрогнула, словно от удара.

— Димка… Он там заложник. Сергей купил его океаном. «Папа обещал шхуну, папа обещал рыбалку». А теперь папа пьет и плачет, а сын звонит раз в месяц и говорит голосом робота: «Здравствуй, мама, у меня все хорошо». Сухо так, по-деловому. Торопится положить трубку. Я ведь тогда, три года назад, сама его отпустила. Думала — временно, пусть устроится, пусть мальчишка на море поживет… Дура. Какая же я наивная дура.

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Не могу простить, Илья. Предательство — это не ошибка в диктанте, его не исправишь. Это как… как перелом позвоночника. Жить можно, а ходить — уже никогда.

Илья сделал шаг к Вале. Осторожно, боясь спугнуть момент, накрыл ее холодную ладонь своей горячей, широкой рукой.

— Ты не дура, Валь, — сказал он просто, без пафоса. — Ты живая. А он — пустой. Пустые, как кастрюли, всегда гремят громче, когда падают. А Димку мы вернем. Выцарапаем. Я тебе помогу. Слышишь?