Книга Красный галстук, черный лес, страница 36 – Валерий Шарапов

— Математика у нас точная, товарищ следователь. Одного ищем. Одного.

Он сделал театральную паузу, ожидая реакции. Максим молчал, просто смотрел на участкового тем тяжелым, немигающим взглядом, от которого подследственные обычно начинали ерзать.

— Богдан Малык дома, — сдал козырь Тодеренчук. — Полчаса назад телефонистка соединила с Лазещиной. Там, в Карпатах, связь паршивая, трещит все, но местного участкового я услышал хорошо. Он лично к родителям бегал. Пацан там. Пришел грязный, голодный, но живой. Матка плачет, борщ варит, отец ремня всыпал для профилактики.

Туманский потер переносицу. Усталость вдруг навалилась каким— то отупляющим равнодушием.

— А третий, Ваня Костюк?

— А что Костюк? — Тодеренчук чиркнул спичкой, выпустил струю дыма в потолок. — Сирота он. Детдомовский. Куда ему бежать? Только в интернат свой, в Стрый. Я с ними тоже связывался. Ответили, что пока не появлялся, но это дело времени. Где-то на попутках трясется или в стогу отсыпается. Объявится. Главное — криминала нет. Сами ушли.

Максим смотрел на дым, который медленно полз к форточке. Картина складывалась удобная. Гладкая, как бильярдный шар.

— Скажи, лейтенант, — голос Туманского звучал тихо, почти безжизненно. — Ты сам в это веришь? Трое мальчишек ни с того, ни с сего начали вынашивать план побега, готовились… А потом взяли и побежали к родителям? Не проще ли им было написать письма домой? «Заберите меня, мне тут плохо». Зачем такие сложности?

Тодеренчук пренебрежительно махнул рукой, стряхивая пепел прямо на пол.

— Вы, столичные, жизни не знаете. «Написать письмо»… А если батя такой, что за нытье хребет переломит? Или отчим пьющий? У Малыка отец строгий, гуцул старой закалки. Там не пожалуешься. Сбежали — значит, припекло. Или просто детская дурь. Романтика!

Туманский не стал спорить. Он понимал: Тодеренчук сейчас непробиваем. Участковый видит закрытое дело и премию в конце квартала. Разрушать эту иллюзию логикой было бесполезно.

— Хорошо, — сказал Максим, поднимаясь. — Допустим, романтика. Пусть эта версия остается рабочей. Но я проверю все лично.

Тодеренчук слегка напрягся, улыбка его застыла на лице, словно была слеплена из гипса.

— Это как же?

— Мне нужна машина до Львова. Завтра с утра. Я поеду к Чижову. А моему сотруднику, Воронову, организуй билет на автобус до Лазещины. Он навестит Малыка, посмотрит на этого любителя романтики.

Участковый расслабился. Просьба ему понравилась. Отправить столичных ищеек подальше из его села — лучшее, что могло случиться за день.

— Сделаем! — Тодеренчук хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула пепельница. — Председатель колхоза как раз «Волгу» во Львов гонит, запчасти выбивать. Подсажу вас. А билет на автобус — без проблем, на автостанции скажу, посадят на лучший рейс.

— Спасибо, — сухо бросил Туманский.

Он на секунду задержался у двери, глядя на муху. Она перестала биться и теперь просто ползала по стеклу, смирившись с прозрачной преградой.

— Только если Ванька в детдоме не появится через два дня, — добавил он, не оборачиваясь, — лично будешь искать его в лесу, Тодеренчук. А если, не дай бог, его найдут мертвым, твоя «точная математика» станет статьей Уголовного кодекса. Халатность называется.

Он вышел в коридор, оставив участкового наедине с дымом и засохшей улыбкой.