Книга Красный галстук, черный лес, страница 40 – Валерий Шарапов

Пахло свежестью до головокружения: сырой землей, разогретой смолой и сладкой, медовой горечью лесных цветов, которые спешили отцвести до настоящей жары. Где-то в недосягаемой вышине, в самых макушках сосен, уже гулял ветер — он шумел тревожно и глухо, словно море в шторм, предрекая скорую непогоду. А внизу, в тенистых низинах, воздух стоял густой и влажный, как в оранжерее.

На остановке, сбитом из почерневших досок грибочке с облупленной синей краской, было пусто.

Илья поставил сумку на скамейку, посмотрел на Валю. Она уже переключилась мыслями на дела, которые спланировала для себя, и выглядела отстраненной.

— Валь, — начал он глухо. — Мы вчера не договорили. Там, на озере…

Она подняла руку, останавливая его. Жест был мягкий, но такой, что спорить не хотелось.

— Не надо, Илюша.

— Почему не надо? У меня этот разговор колом в горле стоит.

— Потому что сейчас не время, — она посмотрела на пустую дорогу, уходящую в лесной тоннель. — И я не знаю, когда оно будет, это время.

— Договорим потом?

Валя горько усмехнулась, глядя сквозь него.

— Потом… Знаешь, мне кажется, мы договорим, только когда наша жизнь закончится. Когда все это закончится.

Из-за поворота, натужно воя, выполз старый «ЛАЗ». Он напоминал уставшего жука — пузатый, пыльный, с мутными стеклами.

— Ну, бывай, — Илья тронул ее за плечо. Коротко, крепко. — Береги себя тут.

Он сделал неуловимое движение вперед, словно собираясь приобнять или поцеловать, но Валя увернулась. Илья запрыгнул на подножку. Двери с шипением закрылись, отсекая его от нее. Автобус фыркнул выхлопом и уполз вдаль, оставив Валю одну.

Она постояла немного, слушая затихающий гул мотора, потом развернулась и побрела обратно в лагерь. Лесная тишина осталась за воротами, лагерь уже проснулся и жил по своему звонкому расписанию. Утро было наполнено какофонией маршей и командами дикторов: с каждой площадки перед жилыми корпусами доносилась энергичная музыка. Где-то заливался баян, где-то хрипел радиоузел, выплескивая бодрые ритмы.

Десятки детей высыпали на зарядку. Белые майки, черные трусики, отмашка тонких загорелых рук — все это двигалось в едином ритме. «Раз-два, три-четыре! Вдох глубокий, руки шире!» — голоса вожатых перекрывали птичий гомон. Эта коллективная, брызжущая здоровьем радость сейчас казалась Вале какой-то ненастоящей, некой яркой ширмой, за которой пряталось что-то темное и липкое.

— Валентина!

Голос был тихим, ровным, но Валя вздрогнула. Она узнала этот тембр.

Никифор стоял у старой березы, прислонившись плечом к стволу. Руки в карманах узких брюк, белая рубашка навыпуск застегнута до последней пуговички, круглые очки в тонкой оправе бликуют на солнце. Длинные волосы закрывают лоб — почти Джон Леннон, если бы не жесткая складка у губ, которой у «битла» никогда не было.

Он выглядел спокойным. Пугающе спокойным для человека, чьи подопечные сбежали из лагеря, а сам он недавно влезал к ней в окно под дождем, как безумный.

Валя остановилась.

— Слушаю вас, Никифор.

Он отделился от дерева, сделал пару шагов к ней. Движения плавные, кошачьи.

— Я хотел извиниться, — произнес он. Голос звучал без заискивания, скорее, как констатация факта. — За тот вечер. Гроза, нервы… Я наговорил лишнего.

Он снял очки, начал протирать их краем рубашки. Глаза у него были серые, холодные, внимательные.