Книга Загранкомандировка, страница 8 – Дмитрий Штиль

Я остался на позиции. В течение пятнадцати минут контролировал сектор отхода, обеспечивая прикрытие. Горы молчали…

Эхо последних пулеметных очередей, многократно отраженное от скальных стен ущелья, растворилось в разреженном горном воздухе. Наступила специфическая тишина, прерываемая лишь отрывистыми командами командиров штурмовых групп, лязгом остывающего металла и сухим треском догорающих строений лагеря. Воздух стал плотным. В нем смешались запахи сгоревшего пороха, тротила, горелой плоти и вездесущей пыли, поднятой разрывами гранат.

Я вернулся к своим. Началась рутина зачистки. Досмотровые тройки спецназа планомерно обходили территорию уничтоженного объекта. Алгоритм действий был отработан до автоматизма. Тела убитых боевиков лежали там, где их настигли пули или осколки. Никто не испытывал к ним ни ненависти, ни жалости — противник перешел в категорию обезвреженных объектов.

Бойцы работали хладнокровно и методично. Оружие откидывалось в сторону. Тела быстро, но тщательно обыскивались. Выворачивались карманы шаровар, вспарывались подкладки халатов, срезались брезентовые разгрузки — «лифчики». Досмотровые группы изымали все, что могло представлять оперативную ценность: засаленные блокноты с арабской вязью, схемы минирования, списки позывных, пачки пакистанских рупий и афгани. У каждого третьего душмана в карманах находили спрессованные комки опиума-сырца — стандартный стимулятор и валюта в одном флаконе.

Личное оружие боевиков складировалось отдельно. Китайские клоны автомата Калашникова — «Тип-56» с характерными откидными игольчатыми штыками, старые британские винтовки «Ли-Энфилд», безоткатные орудия. Тела противника оставались на камнях. Горы заберут свое. Советские войска не занимались эвакуацией убитых душманов, за исключением тех случаев, когда требовалось предъявить труп крупного полевого командира для визуального опознания и отчета перед штабом армии.

У восточной стены частично уцелевшего глинобитного строения, служившего, судя по остаткам радиоантенн, узлом связи, был организован временный пункт сбора раненых. Я прошел мимо, фиксируя картину исключительно в рамках оценки боеспособности подразделения перед отходом. Никакой лирики. Только физиология и сухая статистика потерь.

Грязные, пропитанные темнеющей кровью бинты. Серые, осунувшиеся лица бойцов, потерявших много крови и балансирующих на грани болевого шока. Резкий, бьющий в нос химический запах медикаментов из индивидуальных перевязочных пакетов, перебивающий вонь гари. Санинструктор, матерясь сквозь зубы, работал без остановки.

Пулеметчику с осколочным ранением плеча санинструктор вколол промедол из шприц-тюбика прямо через плотную ткань формы. Жгут Эсмарха был наложен жестко, кожа ниже перехвата приобрела синюшный оттенок. Время наложения зафиксировано маркером на лбу — стандартный армейский протокол.

А в трех метрах от стонущих людей аккуратным штабелем лежали главные трофеи этой операции. Матово поблескивающие тубусы американских переносных зенитно-ракетных комплексов «Стингер», новейшие британские УКВ-радиостанции в ударопрочных корпусах, целеуказатели и приборы ночного видения.

Глобальная бухгалтерия Холодной войны не терпела сантиментов. В кабинетах Лэнгли и на полигонах транснациональных корпораций тестировались новые системы вооружений и оценивалась эффективность ПЗРК против наших тепловых ловушек. А здесь, на безымянных высотах Пактии, этот расчетный счет закрывался кровью восемнадцатилетних парней из-под Рязани или Омска. Две мировые системы сошлись в клинче, где жизни пехоты — лишь неизбежные издержки. Это не вызывало эмоций, только холодное, профессиональное раздражение. Механизм работал именно так, и эти вводные приходилось учитывать при каждом оперативном планировании.