Книга Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали, страница 24 – Лина Мак

Тёмочка побелел. Ровно, качественно, до целлофана на букете. Подобрал упавшую розу и удалился в сторону остановки со скоростью, которую я за восемнадцать лет ни разу у него не фиксировала. Даже когда свекровь звонила.

— Что ты ему сказал? — спросила я.

— Секрет сельского самоуправления. Внутренний регламент. — Сергей повернулся ко мне, и лицо у него смягчилось. — Люб.

— Я в порядке.

— Ты тяпку держишь как копьё, и у тебя руки дрожат.

Я посмотрела. Дрожали. Вот же предательницы — двадцать лет не дрожали, держали марку, а тут...

Он молча забрал тяпку, воткнул в грядку и обнял меня. Целиком. Как накрыл.

— Всё, что он говорил, — враньё, — сказал он мне в макушку. — По пунктам. Ты нужна. Не за землю — я на твою кадастровую карту вообще не смотрел, у меня своих гектара головной боли. Милана не сбежала — выросла. А железная ты потому, что тебя восемнадцать лет никто не подстраховывал. Всё. Доклад окончен. Вопросы?

И я стояла в его руках посреди огорода и думала, что за мою взрослую жизнь меня никто — вообще никто — не защищал. Я всегда была той, которая сама. Сама щит, сама меч, сама медсанчасть. А тут стоит человек-стена, от которого пахнет сеном, и раскладывает моё враньё о себе самой — по пунктам, как на заседании.

— Один вопрос, — сказала я в его футболку. — Регламент этот ваш... сельского самоуправления... он на постоянной основе действует?

— Бессрочно, — сказал он. — Читай документы, Гусева.

*Сергей*

Бабушкино кольцо я нашёл там, где ему и положено лежать, — в жестяной банке из-под леденцов «Монпансье», на верхней полке, за гвоздями. У нас в семье все ценности хранились по одному принципу: чем дороже вещь, тем неказистее тара. Бабушка говорила: «Вор в банку с гвоздями не полезет, Серёженька. Вор глупый, он по шкатулкам ходит».

Кольцо было тонкое, старое, с маленьким камушком. Бабушка носила его пятьдесят два года и снимала один раз — когда полола морковку. Дед тогда неделю переживал, что она передумала.

Три дня я носил его в кармане. Три дня репетировал речь. На гусях получалось блестяще: Богдан слушал, кивал, гоготал в правильных местах. Гриша один раз застал меня за репетицией и осторожно спросил, не вызвать ли фельдшера. Я сказал — не надо, это неизлечимое.

Речь не давалась. Всё выходило либо казённо — «Любовь Петровна, предлагаю рассмотреть вопрос о создании семьи», хоть в повестку заседания вноси, — либо так, что самому страшно от количества чувств на квадратный сантиметр текста.

В субботу вечером я сдался и решил: как пойдёт, так пойдёт. Позвал её к старой яблоне на закате. К той самой. Она, конечно, всё поняла ещё у калитки — по моему лицу, по глаженой рубашке, по тому, что я дважды споткнулся на ровном месте. Но виду не подала. Шла рядом, болтала про рассаду, а у самой глаза блестели так, что закат нервно курил в сторонке.

Яблоня стояла, как двадцать лет назад. Старая, кривая, вся в мелких зелёных яблоках. Свидетель номер один.

— Люб, — начал я. И понял, что все три дня репетиций испарились. В голове было пусто, как в клубе после закрытия. — Я тут это...

— Я тут это, — повторила она с наслаждением. — Сильное начало, Конопля. Цицерон.

— Не сбивай. — Я набрал воздуха. Кольцо в кармане жгло руку, как уголь. — В общем. Двадцать лет назад я под этой яблоней хотел сказать тебе одну вещь. И не сказал, дурак, потому что решил сначала с твоим отцом поговорить, как положено. А потом всё завертелось — тётя Маня, сплетни, гордость эта наша баранья... В общем. Говорю сейчас. С опозданием на двадцать лет, но у нас в деревне это нормальный срок, у нас и клуб столько же ремонтируют.