Книга Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали, страница 26 – Лина Мак

— Семёныч как увидит — забудет, как его зовут, — постановила Валюха.

— Он и так забыл. Ты глаза его видела? Он вчера гусей два раза пересчитал и оба раза сбился на Богдане.

Дома меня ждал очень важный звонок. Я набрала дочь сама — тянуть было уже некуда, до свадьбы оставалась неделя.

— Мам, привет! Ты чего голосом невесты разговариваешь?

Я поперхнулась.

— В смысле — невесты?

— Мам. Я тебя восемнадцать лет слушаю. У тебя три голоса: «рабочий», «всё нормально, я справлюсь» и вот этот, новый, который появился, когда ты в деревню уехала. Только сейчас он какой-то совсем... Так. Стоп. — Пауза у дочери сработала с запозданием, а я даже отсюда, как генномодефицирвоаные счеты заработали только теперь в её юном мозгу. — Мама, что происходит?

— Милана. Я тут немножечко выхожу замуж. Через неделю.

Тишина в трубке стояла секунды три. Потом раздался визг такой мощности, что у меня заложило ухо, а кот у соседей, говорят, спрыгнул с забора.

— МАМ!!! Я ЗНАЛА! Я тебе ещё в июне говорила, что твой отпуск в Гусиновке будет плодовитым! Так, всё, я отпрашиваюсь, я выезжаю, не смей без меня ничего мерить, Гусева! Я имею право на участие в подготовке, я единственная дочь!

Она приехала через два дня — с рюкзаком, обгоревшим носом и лагерными песнями. Обняла меня прямо на остановке, на той самой, отстранилась, всмотрелась. И вдруг замерла.

— Мам. Ты чего такая?

— Какая?

— Живая, — тихо сказала дочь. — Я тебя такой никогда не видела. Вообще никогда. У тебя всю жизнь улыбка была как приклеенная. Дежурная. Для клиентов, для папы, для меня — чтобы я не волновалась. А сейчас настоящая. — И мы обе заревели. В голос.

И ревели так, что тётка с козой, проходившая мимо, тоже на всякий случай всплакнула — деревня, у нас эмоции общие, как колодец.

А вечером Милана, познакомившись с Сергеем, отозвала меня на крыльцо и сказала деловым шёпотом:

— Одобряю, мам. Он на тебя смотрит так, будто ты урожай века. И знаешь что? Он у меня спросил, не против ли я. Понимаешь? Разрешения спросил. У меня. — Она шмыгнула носом. — Папа за восемнадцать лет ни разу не спросил, не против ли я.

Баба Нюра тем временем пекла караваи в масштабах, наводивших на мысли о продовольственной программе. Митяй чинил гармонь. А гуси... гуси что-то подозревали. Богдан ходил по двору с осанкой церемониймейстера и, по-моему, репетировал.

*Люба*

Гуляли всем миром — в самом прямом смысле: я подозреваю, из соседних сёл пришли тоже, сориентировавшись по запаху Нюриных пирогов, как по маяку. Столы стояли вдоль всей улицы, от моей калитки до его. Символично: двадцать лет мы жили на разных концах этой межи, а теперь между нашими домами стояли столы, и за ними пела вся деревня.

Утром, пока Валюха колдовала над моими волосами, а Милана — над моими нервами, я посмотрела в зеркало и сказала той женщине в молочном платье:

— Ну что, Гусева. Сорок два года. Банкротство, развод, три гектара заброшенных теплиц. Как выяснилось — лучшие инвестиции в твоей жизни.

— Мам, не реви, тушь!

— Я не реву. Я подвожу балансы.

Дед Митяй рвал гармонь так, что мехи дымились. Валюха с Галюсей сорвали голоса на «Горько!» к четвёртому часу, перешли на жестикуляцию, но не сдались. Милана с Валькой — сын Сергея приехал, сам, в костюме и со взглядом «я всё ещё скептик, но пироги аргумент» — к вечеру уже ржали над чем-то в телефоне, как заговорщики.