Книга Сколько волка ни корми, страница 171 – Карина Володина

— Конечно, – спокойно Бая отвечает. – А ты что думал, красавец? Миловаться я с тобой только в лесу буду, что ли?

— Ну, – задумчиво Вран говорит. – Может, лес тебя позвал, чтобы научился я миловаться с тобой в таком наряде чудесном?

Тоже задумчиво Бая глаза прищуривает, размышляя словно.

— И то верно, – пожимает она плечами – и к себе Врана за ворот рубахи притягивает.

Нет, возможно, поторопился Вран.

Вот это он навсегда запомнить хотел бы.

Целовался Вран со многими девками деревенскими – и с Душаной даже, пока на Деяна заглядываться она не начала. С дюжину точно перецеловал: на солнцевороте после мёда да попрыгушек у костра совсем разомлевали они, и к большему были готовы, – да только сам Вран этого большего не желал. Нежны были девки, трепетны, в мгновение ока куда-то всем разумом улетали, в облаках где-то истомных витая да на Врана особого внимания не обращая, – давай, милый, сделай мне приятное, а я просто данностью своей тебя отблагодарю. Раздражало это Врана всегда немного. Досаду он какую-то всегда вместо возбуждения чувствовал – ну и что это за губ слияние, если только один и сливается?

Что ж.

Понял с Баей девок этих Вран. Забрал все свои мысли недовольные назад.

Совершенно другой Бая была – и совсем по-другому Вран себя с ней чувствовал.

Не колебалась никогда Бая, не опускала глаза в смущении, не ахала в губы его стоном протяжным – сам Вран стоны такие очень быстро начинал издавать, когда обрушивалось на него то, что, верно, и не может та, в ком крови волчьей нет, обрушить.

Стремительной Бая была – и в то же время невыносимо дразнящей. Порывистой – и в то же время всегда, в миг самый волнующий, игриво отстраняющейся: ну что, мол, как тебе, нравится?

«Нравится?»

«Нравится?..»

За волосы его к себе Бая притягивала, за рубаху, а иногда и за бёдра – с такой грубой, не девичьей вроде бы, удивительной пылкостью. Кусала его Бая, губы языком напористым раскрывала, за шею прихватывала, за мочки ушей, руку его могла от лица своего отвести – и по пальцам его языком провести, в глаза ему пристально глядя. Каждый вдох его ловя, каждый выдох, каждый стон приглушённый с жадностью с губ срывая, – и, да, познал Вран и облака истомные, в которых девок деревенских корил, и звенело у него в ушах, и каждый раз не понимал он, как без рубахи или без штанов оказывался – а Баю совсем его разум потерявшийся не останавливал. Подстёгивал как будто даже. Раззадоривал: ну-ка, до чего ещё я его довести смогу?

О, до многого. До всего и сразу.

И совсем смешно Врану становилось, когда слова он Чомора у реки вспоминал. «А что Бая думает, когда на тебя глядит?» Указал тогда Чомор на рубцы, лицо его с телом полосами рваными изрезавшие, – и не смог ему тогда Вран ответить, но зато, должно быть, уж дюжину раз на ответ самой Баи в лесу Чомор полюбовался. На язык её, с нажимом по рубцам этим скользящий. На зубы её, рубцы эти прикусывающие. На губы её, вдоль и поперёк рубцы эти изучившие, – да, было Чомору на что посмотреть. И Врану тоже, если уж на то пошло. Когда глаза изредка он открывал, вспоминая, что и он в ответ что-то сделать должен.

Впрочем, как понял он, самой большой победой для Баи было, наоборот, когда он ни на что уже не был способен.

— Ну даже в наряд деревенский для тебя нарядилась, ну ты посмотри, чудо какое, – прищёлкивают у Врана над ухом языком. – И впрямь – красавица. Только умница ли?