Книга Искупление сына Одина, страница 111 – Mythic Coder

Где-то наверху Харальд негромко проворчал, Торстейн молчал, сжимая рукоять меча так, что костяшки побелели. Для них всё происходящее было выбором, который они приняли бы иначе — быстрее, проще, без этих тихих слов и тратимой впустую силы.

И вдруг Тор ясно понял: сейчас он делает, возможно, именно то, чего меньше всего ждали бы от него и люди Хассвика, и асы, следящие за ним сверху. Тратит гром, спрятанный под кожей, не на то, чтобы разбить чужой чертог, а на то, чтобы вытащить из-под дерева одного-единственного врага, чьё имя никому здесь не нужно.

Тепло уходило из него, как вода из пробитого сосуда, оставляя после себя тяжесть в руках и пустоту под рёбрами. Но вместе с этой пустотой приходило другое чувство — упрямое, тяжёлое, как камень: если его сила дана не только ради удара, то и выбирать, на кого её тратить, он будет сам, а не те, кто хочет видеть в нём лишь оружие.

Ствол удалось сдвинуть не сразу. Мужчины упёрлись плечами, рыча от напряжения, снег под сапогами съезжал, осыпаясь вниз. Наконец дерево дрогнуло, тяжело скользнуло в сторону, и нога разведчика вырвалась из-под него, оставаясь странно неподвижной, но уже не придавленной. Чужой зашипел, стиснув зубы, чтоб не закричать, пальцы впились в грязный снег.

— Что теперь? — хрипло спросил Торстейн, тяжело дыша. — Тащить его в деревню, как пса на верёвке? Или закончить здесь, чтобы не думать больше?

Тор посмотрел на раненого. В его взгляде уже не было ни просьбы, ни паники; только тяжёлое, упрямое молчание воина, который понял, что жизнь ему никто не обещал и милости не ждёт. Этот человек уже сделал свой выбор — умереть, если надо, не меняя знамен.

— Оставим его здесь, — сказал Тор. — Дадим воды, немного еды. Если сможет — доползёт до своих. Не сможет — найдут боги.

Слова повисли в морозном воздухе, как треск льда. Харальд взорвался сразу, будто только этого ждал:

— С ума сошёл? Спасённый враг — враг, который вернётся! Ты своими руками помогаешь тому, кто завтра пойдёт с огнём к нашему берегу!

— Если мы сами не можем быть другими, чем Эрлинд, — твёрдо ответил Тор, — то вся наша разница в знаках на щитах не стоит гнилой доски. Он жжёт и режет, не глядя в лицо. Мы так же будем?

— Мы защищаем своё! — рявкнул Харальд. — А не чиним ноги тем, кто пришёл смотреть, где удобнее нас резать!

Торстейн молчал дольше всех. Смотрел попеременно на Тора, на раненого, на следы, тянущиеся к их фьорду. В его глазах боролись расчёт и то новое, непривычное уважение к тому, кто осмелился лечить врага. Наконец он скривился, словно проглатывая что-то горькое.

— Хорошо, — выдохнул он. — Воду, хлеб — и пусть его дорогу решает не наш меч. Но если он вернётся с теми, кто подожжёт наши крыши… это ляжет на твою совесть, Тор.

Он сказал это без злобы, но так, будто швырнул Тору на плечи ещё один камень, тяжёлый и холодный. Тор лишь кивнул, принимая. Внутри гром под кожей глухо откликнулся: этот выбор не поймут ни в Хассвике, ни под знамёнами Эрлинда, но именно такие решения, незаметные на щитах, и начинали рисовать грань между теми, кто просто убивает, и теми, кто всё ещё помнит, ради чего хочет жить.

Они оставили раненому бурдюк с водой, завернули в плащ кусок сухой рыбы и ещё пару ломтей хлеба, чтобы звери не добрались до еды раньше него. Шерстяной плащ Тор набросил почти грубо, как щит, — накрыл грудь и плечи, подтянул под бок, чтобы снег не забирался внутрь. Чужой дёрнулся, но не оттолкнул, лишь тяжело выдохнул, будто ему было стыдно принимать заботу от тех, кого учили ненавидеть.