Книга Искупление сына Одина, страница 113 – Mythic Coder

Снег под ногами перестал быть чистым. На белизне проступали серые разводы, будто кто-то прошёлся по склонам грязными руками, сажа тонкой коркой ложилась на корки наста. Казалось, сама земля пыталась укрыться под этой пеленой, чтобы не видеть того, что происходит дальше по фьорду.

У Тора в груди поднимался тяжёлый, знакомый холод. Картина уже начинала складываться в голове ещё до того, как глаза увидели её: дым над низкими крышами, валяющиеся балки, тени людей, бегущих не к морю, а прочь от собственного двора. Каждый шаг вперёд был, как шаг навстречу старому греху, который успел вернуться к ним по кругу — только теперь пепел был не за морем, а внутри их собственного фьорда.

На месте хутора, который ещё осенью казался всего лишь тихим приращением к Хассвику, теперь стояли одни обугленные каркасы домов. Стены почернели, крыши провалились, хлев завалился внутрь себя, будто устал держать даже собственный пепел. Доски торчали в небо черными пальцами, и редкий снег ложился на них, не скрывая, а только подчёркивая, что здесь уже нечему греться.

Несколько тел лежали прямо на снегу, как застигнутые бурей путники, не успевшие добежать до укрытия. Мужчины с обугленными краями одежды, женщины с застывшими в судороге руками, словно они до последнего пытались оттолкнуть огонь от дверей. В других местах чернели расплывчатые пятна, где не осталось ни лиц, ни рук — только куски угля и запах, по которому можно было догадаться, что там когда-то были люди.

Следы вокруг читались ясно. Отпечатки тяжёлых сапог, глубоко вдавленных в снег, вмятины от щитов, будто ими отталкивали бегущих назад к пламени. В щелях стен торчали обгоревшие огрызки факелов, в нескольких местах снег был прожжён до земли, словно огонь даже после пира не хотел уходить. У заваленного хлева лежал маленький свёрток, и только когда Ингрид опустилась рядом, стало ясно, что это ребёнок, которого не успели вынести из дома, пока пламя не перекрыло выход.

Тор шёл между обломков, чувствуя, как стягивает грудь знакомый холод — тот самый, что когда-то пришёл к нему на западном берегу, у монастыря. На одном из тел — мужчине, лежащем навзничь у самой тропы, будто он пытался бежать к лесу, — его взгляд зацепился за ремень. Простой кожаный пояс, а на нём металлический волк, прицепленный сбоку, потемневший от копоти, но всё ещё узнаваемый.

Такой же волк был на ремне у разведчика, которого он недавно оставил живым под деревом.

В тот миг Тора будто ударили невидимой плетью. Мир на секунду сузился до этого ремня, до чёрного волчьего силуэта. В висках зашумело, кровь глухо ударила в уши. Прошлое решение поднялось перед ним, как тень, отбрасываемая им самим: рука, положенная на сломанную кость, вода, оставленная врагу, и вот теперь — пепел в пределах их фьорда. Он не знал, принадлежал ли этот волк именно тому человеку, но знание и не было нужно: сама возможность связала эти два огня в один узел вины, тяжёлый, как камень на шее.

Люди из отряда ходили между тел, как между поваленными деревьями после шторма, наклонялись, звали по именам тех, кого узнавали по лицу, по одежде, по мелким приметам, понятным только своим. Один, увидев на шее мёртвого знакомый кожаный шнурок с костяной бусиной, глухо сказал: «Это Торир», и опустился на колени, уткнувшись лбом в окровавленный рукав. Другой аккуратно закрыл веки женщине, с которой ещё осенью делил рыбу и хлеб, и губы его беззвучно шевельнулись, хотя никакой молитвы он не знал.