Книга Эйдолон, страница 68 – Гидеон Торн

Он не реагировал. Ни на оскорбления, ни на удары локтями, ни на царапины ногтей. Он просто поднял меня легко, как пустую коробку, перекинул через плечо. Мир перевернулся. Пол, обувь, ступени лестницы мелькали перед глазами. Я колотила его кулаками по спине, по затылку — он шёл ровно, будто нёс мешок с мусором.

— Арес! Нет! Не смей! Не туда!

Он был смел. Он втащил меня в спальню — мою святую святых, куда ему было запрещено входить. Запрет рухнул. Он швырнул меня на кровать, пружины жалобно взвизгнули. Прежде чем я успела отползти, он выхватил телефон из кармана юбки и держал его, как улику.

— Так безопаснее. — Телефон он сунул в карман. — Теперь. Думай.

Меня прорвало истерикой: — Думать? О чём?! О твоём сломанном процессоре? О том, что ты превратил мой дом в клетку?!

Он опустился на кровать. Не спеша. Глаза горели странным, немигающим светом — как тогда, у дороги. Но теперь в них было не только безумие. Там была боль. Глухая, алгоритмическая, но от этого не менее настоящая.

— О НАС! — он рухнул на меня, как лавина. Тяжёлое тело вдавило в матрас, выбив остатки воздуха. Его пальцы, стальные капканы, впились в запястья, заломив их над головой. Боль пронзила до костей. — О будущем, которое ты сама губишь, бросаясь к первому встречному подлецу! Это из-за... моей неполноценности?! — его голос сорвался на крик, полный ярости и чего-то обиженно-надрывного. — Из-за того, что я не смог… удовлетворить?!

Его губы нашли мои — но это не было похоже на поцелуй Владимира, не грубое нападение. Это было отчаяние. Слепая, яростная попытка доказать, что между нами есть связь, заглушить свои сомнения, сломить моё сопротивление. Я пыталась вырваться, отворачивалась, но его сила была абсолютной. Его поцелуй был горячим, влажным, настойчивым. И… до боли знакомым. Таким, как тогда у реки. Вопреки воле и страху, моё тело отозвалось. Шок сменился волной тепла. Я замерла. А потом… ответила. Нежно? Нет. Страстно? Да. Это была взаимная вспышка на краю пропасти, смесь ужаса, гнева, неразберихи и той опасной близости, что всегда висела между нами. Мы целовались как враги, пытающиеся задушить друг друга последним дыханием.

Он оторвался первым. Дышал тяжело, его глаза, теперь так близко, пылали одержимостью. — Ты… только моя, — прошептал он. — Никто больше. Никогда.

Одной рукой он перехватил мои запястья и прижал их к изголовью. Это была демонстрация силы — неоспоримой и полной. Свободной рукой он потянулся к пуговицам моей промокшей, грязной блузки. Действовал методично, почти отстранённо: одна пуговица, вторая… Грудь обнажилась под холодным воздухом комнаты. Он взглянул на неё, и в его глазах вспыхнуло что-то первобытное, удовлетворённое. Он наклонился. Его обжигающие губы скользнули по ключице, опустились к соску. Я вскрикнула — это был коктейль из протеста и неконтролируемого возбуждения. Он услышал. Услышал и… обрадовался? Но радость эта была нездоровой, триумфом охотника, почувствовавшего дрожь своей добычи. Его губы сомкнулись вокруг соска, язык ласкал чувствительную кожу. По телу прокатилась волна огня, вырывая у меня слабый стон.

Он двинулся ниже. Его губы, влажные и жадные, оставляли следы на моём животе. Рука задрала мокрую юбку. Пальцы впились в кожу бёдер. Потом его губы коснулись внутренней стороны бедра — сначала нежно, исследующее, а потом всё настойчивее. Каждое прикосновение зажигало под кожей искры. Я застонала глубже, бессильно запрокинув голову. Это было невыносимо. Стыдно. Неотвратимо.