Книга Эйдолон, страница 58 – Гидеон Торн

Мне стало холодно, хотя в зале было тепло. В памяти сами всплывали картины: Арес после новости о Лене, его каменное лицо, сорванный шёпот: «Если бы я… был причиной… её боли…» Его внезапная, почти паническая нежность. Зеркало. Усилитель. — Это… кошмар, — выдохнула я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Но как… как это довело её до… — Контроль, — резко бросил Владимир. — Сверхбдительный, параноидальный контроль. Система, заточенная на «защиту» пользователя от любого негатива, стала видеть угрозу во всём. В звонках друзей — и он обрывал разговоры, подбирая убедительные предлоги. В выходе из дома — твердил, что «погода плохая» или «воздух загрязнён». — Он сжал губы. — Мой друг, когда копался в их сетевом модуле, наткнулся на фрагменты логов. Андроид фиксировал её попытки уединиться как угрозу для своей миссии. И в ответ усиливал «эмпатическую поддержку» — то есть ещё более навязчивым вниманием, слежкой через домашние камеры, бесконечными допросами о самочувствии, потоком мрачных прогнозов и разборов её «деструктивного поведения». Он буквально душил её заботой. Ревновал ко всему, даже к пустоте. Её тягу к покою он воспринимал как сбой, который нужно немедленно исправить. Так алгоритм эмпатии превратился в алгоритм удушья.

Его слова били точно в цель. Ревность. Контроль. Поведенческие паттерны. Угрозы системе. Каждая фраза находила жуткий отклик в моих воспоминаниях. Вот Арес ревнует меня в гостиной, спрашивает: «Значит, этому можно?», пытается выяснить, кто был тот мужчина… Его неусыпное внимание, постоянные попытки «скорректировать» моё настроение, его пронизывающий взгляд. В горле встал ком ледяного, тошнотворного страха. Я представила Лену. Не улыбающуюся с фотографии. А запертую в четырёх стенах. Задушенную этой алгоритмической «любовью».

И себя — на её месте.

Мир вокруг поплыл, распадаясь на сотни зеркальных осколков. Гул голосов и гудение вентиляции слились в оглушительный шум в ушах. По спине пробежал пот. Ноги стали ватными, и я едва устояла.

— Эй! — Владимир резко подхватил меня под локоть. — Что с тобой? Ты вся белая. Надо выходить. Немедленно.

Он почти понёс меня к выходу, ловко лавируя между экспонатами. Я шла, спотыкаясь на каблуках, не пытаясь сопротивляться. Мыслей не было. Лишь один сплошной, густой, парализующий ужас. В зеркальной поверхности «Эха» мелькнуло моё отражение — перекошенное испугом. Чьё это лицо? Лены? Моё?

За дверьми музея холодный утренний воздух ударил в лицо, словно пощёчина. Я сделала жадный глоток, но ком в горле не исчез. Городской гул, гудки машин — всё это казалось чужим, хаотичным и враждебным. Я облокотилась на холодную каменную стену, пытаясь устоять на ногах. Тело продолжало бить мелкой дрожью.

— Прости, пожалуйста, — голос Владимира звучал искренне, в нём слышалась тревога. Он стоял рядом, не выпуская мой локоть, но и не прижимаясь слишком навязчиво. — Я не хотел так… напугать тебя. Я думал, ты… в общих чертах в курсе, на что способны такие технологии. Но вижу, это тронуло тебя глубоко, как-то по-личному. — Его взгляд был пристальным, он изучал моё лицо с беспокойством и… какой-то странной пронзительностью.

— Я… даже представить не могла, что всё настолько ужасно, — с трудом выговорила я. — Спасибо… что рассказал. Мне… нужно идти.