Книга Мертвые земли Эдеса, страница 211 – Софья Шиманская

Марк сжал челюсти так, что заломило виски. Талия интересовала Луция не больше путевого столба. Не из ненависти к Праймусу Луций отметелил несчастного Глоция. Мысли об этом пробуждали в Марке жгучую ярость. Он не верил, что Луций совершил государственную измену. Гаденыш обожал игры. А измена – это не игра. Чтобы изменить Республике, нужно во что-то отчаянно верить. А Луций ничего не ценил, ни во что не верил. Ему все доставалось легко. Беспечный, как бабочка-однодневка. Подлетит, пощекочет. Удержать его – все равно что ловить ветер в поле. Всегда таким был. Был ведь?

Марк погладил пальцем навершие гладиуса. До Луция – семь шагов, до Публия – пять.

Луций улыбнулся.

— Я могу объяснить суду, зачем некто, – Луций выделил это слово насмешливой интонацией, – пытался выкрасть Младшую живой. С удовольствием сделаю это. Если не здесь, то на публичном процессе.

— Публичного процесса не будет. – Голос Гая Корвина, будничный и ворчливый, эхом прокатился по залу. Он оттолкнулся от колонны и вышел вперед, отряхивая тунику от приставшей ореховой шелухи. – Тебя будут судить по закону… – Он обернулся к Публию, ожидая подсказки, но отмахнулся и продолжил: – По какому-то закону, принятому специально по случаю государственной измены, совершенной твоим папашей. Все дела, потенциально связанные с изменой Республике, рассматриваются под Печатью Тишины. Чтобы не смущать народные массы. Здесь ты никого не впечатлишь. Заканчивайте, магистрат. Этот балаган порядком затянулся, – он лениво махнул в сторону выхода, – можешь увести его, Центо. Подготовь вина, я приду позже.

Луций наконец взглянул на Марка. Грудь его придавило тяжелой ледяной глыбой. За все время их дружбы был ли Луций хоть раз настолько искренен с ним, как сейчас, в этой безграничной, сокрушительной ненависти?

Марк отвел взгляд.

* * *

Луций упер ладони в столешницу и закрыл глаза. Он медленно дышал, пока не отступила тошнота и не утихла дрожь в пальцах. Только потом он рискнул выпрямиться. Просторные покои, в которые поселил его Марк, казались душными. Узоры на охровых стенах давили, тяжелые взгляды чудовищ находили его повсюду. Равнодушные грифоны и гарпии, львы и сатиры скалились с каждого трипода, вазы, сундука и курильницы. Комната больше походила на сокровищницу, чем на жилое помещение. Ею владели вещи и дурной вкус. Душный запах мирры впитался в каждую подушку, в каждый гобелен и оставлял масляный привкус на языке при каждом вдохе.

Луций удовлетворился уже тем, что ему не пришлось спать с крысами. Последние дни жизни патрициям позволяли проводить в относительном комфорте.

Луций осторожно опустился в мягкое кресло и огладил прохладную гриву бронзового льва на подлокотнике. Он не испытывал страха. На самом деле, он никогда не понимал происходящее настолько… ясно. Каждый тревожный вопрос, мучивший его в прошлом, нашел ответ. Все вдруг стало простым и понятным. Впервые Луций знал, что делает, и главное – зачем. Это чувство тугой лозой вилось вдоль позвоночника и не давало согнуться. Впереди не осталось никакой пугающей неизвестности. Его осудят и казнят. Формально. За убийство друга, которого он даже не успел оплакать. Суд был в курсе его невиновности, но это лишь добавляло ситуации шарма.

А вот его тело боялось. Оно продолжало надеяться. Его страх казался тяжелым хрустальным похмельем. Стоит на миг утратить равновесие, и все его самообладание рассыплется кучкой горестных осколков. И раз Луций мог разбиться от одного неловкого движения, он успокаивал самого себя как ребенка. Гладил по ладоням, ласково сжимал руки. Останься он в одиночестве надолго – пожалуй, дал бы волю панике. Но с минуты на минуту он ждал гостей. Время бравады закончилось. Луцию дали понять, что его ждет. Теперь к нему пришлют парламентера.