Книга Нефритовая лиса, страница 119 – Крис Велрайт

Он не подошёл к ней. Не утешил. Даже не ответил на её вопрос.

— Собирайся, — тихо сказал он. — Мы выезжаем.

Ицин лишь коротко кивнула. Без слов. Без возражений.

— Я приказал упаковать несколько вещей для тебя. Не знаю, пригодятся ли они… — голос отца был глухим, виноватым. Будто он и сам до конца не верил в то, что говорит. Будто его вынудили. Будто он хотел спасти, но не знал как. — Просто накинь что-нибудь… что-нибудь, чтобы тебя не заметили.

Она не спросила куда. Она и так знала.

В храм.

* * *

Они выехали поздним вечером, когда солнце уже скрылось за горизонтом, и город укрылся мягким светом фонарей, в каждом из которых дрожал огонёк. Тивия шумела, кипела, жила — но всё это больше не имело значения. Ицин молча села в закрытую повозку, не вымолвив ни слова.

Архитектура больше не радовала. Яркие одежды прохожих не вызывали ни любопытства, ни восхищения. Голоса чужой провинции, ещё недавно пьянящие и волнующие, теперь раздражали. Внутри неё было только одно чувство — страх. Глухой, вязкий страх, с примесью одиночества. Её душу сжимал холод, и в груди не осталось ничего, кроме тяжести.

Как бы она хотела повернуть время назад. В те дни, когда всё было проще. Теперь даже свадьба с торговцем, казавшаяся тогда ловушкой, выглядела не самым худшим исходом. Почему же она была такой упрямой? Почему всегда стремилась перечить, спорить, идти наперекор?

Может, именно за это и покарали её боги?

Повозка тихо покачивалась. Не гремела, как в Сэе. Здесь всё было мягче — дороги ровнее, колёса смазаннее, но от этого только сильнее чувствовалась отстранённость и чуждость происходящего. Её сопровождал отец — и они не обменялись ни словом. Не потому что молчание было удобным — а потому что они больше не знали, как говорить друг с другом.

Ицин смотрела на его профиль, освещённый тусклым светом фонаря у повозки. Он сидел прямо, но плечи его казались опущенными. Лицо — напряжённым. Он избегал смотреть в её сторону, как будто то, что он везёт рядом, уже не дочь, а бремя.

Она пыталась заговорить. Открывала рот — и снова закрывала. Что ей было сказать?

«Прости»?

«Не оставляй меня»?

«Я не хотела всего этого»?

Она могла бы броситься ему в ноги, умолять не отдавать её в храм. Пообещать, что выйдет за того торговца. Что будет хорошей, тихой, покорной. Что станет такой, какой они хотели её видеть. Но даже если она скажет это — будет ли прощение? Или уже поздно?

Она подумала о храме, о его мрачных коридорах, о странных ритуалах, что ждут её. О том, как она станет одной из тех забытых женщин, которых никто не навещает. Которые исчезают, как тени. И всё, что осталось от них — имена в списках и молитвы, произносимые вполголоса.

Когда лошади остановились, отец вдруг странно посмотрел на Ицин, словно хотел что-то сказать, даже потянулся к ней… но потом замер, опустил руку и дождался, когда слуга откроет дверь.

Ицин покорно вышла. Она была всё ещё в черте города, хотя почему-то представляла, что храм должен находиться на окраине, спрятанный в лесах или за холмами. Это место, как ей казалось, должно быть мрачным, пугающим, наполненным тенями.

Но перед ней оказалось большое здание, украшенное фонарями, от которых лился мягкий свет. Вокруг улицы были полны голосов, музыки, запахов еды. Это не походило на место, где заточают проклятых.