Книга Жвачка 2, страница 126 – Э. Мадес

Я смотрю на его спину, на нервно поправляемые им манжеты. И в груди нарастает холодная, колючая пустота. Поражает фальшивое спокойствие и лёгкая непринуждённость, будто мы не терпим бедствие.

— Шон, — мой голос звучит тускло, почти механически. — Подожди со списком. Нам нужно поговорить о другом.

Он оборачивается, вскинув брови. Во взгляде мелькает агрессия, которую он уже не в силах прятать за показным спокойствием.

— О чём же?

Я сглатываю, собираюсь с духом и, глядя в его темнеющие глаза, проговариваю:

— Может… мы поторопились со всем этим? Со свадьбой. С планами.

Замерший Шон смотрит на меня с таким замешательством, будто у меня выросла вторая голова. Его рука, тянувшаяся к спинке стула, застывает в воздухе.

— Поторопились? — переспрашивает хриплым, царапающим уши шёпотом, который через секунду превращается в рык. — Ми, ты не заболела? Что за бред ты несёшь?

— Это всего лишь вопрос, Шон. Знаешь, в последнее время ты стал слишком… грубым. Воспринимаешь моё присутствие как должное. И я подумала…

— Может, потому что это ты ведёшь себя странно в последнее время? — перебивает, демонстрируя своё «расположение» к данной теме. — Я вкалываю ради нашего будущего! Забочусь о твоей безопасности, о беззаботной жизни Эмми, торчу в офисе сутками, пока эта горилла из России кусок за куском отрывает моё!

Внутри всё вымерзает.

Какой же бред он несёт. Бред же?

Чувствую себя маленьким ребёнком, мнение которого не берётся в расчёт.

Мне не хочется больше ни ланча, ни оправданий, ни его самого.

Поняв, что разговор продолжать бессмысленно, я пытаюсь протиснуться мимо, выйти из душного пространства, где стены внезапно стали сжиматься, но Шон резко перехватывает моё предплечье мёртвой хваткой. Под фиксатором ноет травмированное запястье.

— Стой. Мы не договорили. Что это за фокусы с переносом свадьбы?

Дёргаюсь, пытаясь вырвать больную руку. Меня тошнит от его агрессии, от собственнических замашек… и от запаха Аристова, который, кажется, въелся мне в поры, пропитал насквозь все внутренности.

Жалкая, уставшая бороться слабачка!

На самом деле я не хотела отменять церемонию. Я хотела услышать, что у меня есть выбор. Что я всё ещё принадлежу себе.

И Матвею ночью я не врала — мне действительно хочется отмыться до скрипа, содрать с себя кожу, настолько всё вокруг стало неправильным, уродливым и вывернутым.

До крика хочется, чтобы Шон повёл себя как «лорд из сказки», в которого я когда-то поверила. Чтобы он обнял и тихо сказал: «Давай разберём, что тебя пугает? Как я могу помочь? Я ведь тебе доверяю…»

Но вместо этого я слышу:

— Ты с ним спишь?

Воздух в лёгких застывает кольями.

— Что, прости?

— Ты спишь с этим Аристовым? — его лицо перекашивается, в глазах полыхает паранойя. — В этом всё дело? Трахаетесь, пока он у тебя ошивается?

Это не вопрос. Это вердикт. Грязный, липкий, околоправдивый. Сколько раз я была в шаге от предательства? Дохрена.

— Пусти меня, Шон! — резко дёргаюсь уже всем телом, вкладывая в рывок всю свою ненависть к осточертелой ситуации.

Каблук некстати цепляется за ворс ковролина, равновесие вылетает за дверь вперёд меня, и я валюсь на узкий консольный столик у выхода с грацией подбитого лебедя — тяжело, нелепо, некрасиво.

Грохот упавшей вазы кажется финальным аккордом этого фарса. Разлетевшаяся по коридору битая керамика звонко разносится эхом, как и мой истошный скулёж.