Книга Жвачка 2, страница 123 – Э. Мадес

— Не выходи за него, Мира, — перебиваю траурным голосом. — Ты же сама знаешь, что не хочешь этого.

— Да откуда тебе знать, чего я хочу?! — срывается на ультразвук. — Я хочу знать, что я единственная. Не хочу дергаться после каждой ссоры, переживая о том, не побежит ли мой мужик сосаться со своими пресс-секретутками на парковке!

Боль от боя размывается на фоне нынешней.

Я, блядь, её теряю. Опять.

В груди разверзается черная дыра, и пережитые ребра кажутся незначительной мелочью.

— Мира... давай вместе. Только мы. Обещаю — больше никого и никогда. Мне дышать без тебя нечем, слышишь?

— Слышать-то слышу, — она горько усмехается, вытирая щеку здоровой рукой. — Лапша у тебя всегда была высшего сорта, за тридцать лет научился развешивать профессионально. Но я повзрослела, Аристов, на слух больше не полагаюсь, теперь только наблюдения. Так честнее. И знаешь, что я вижу?

Смотрю на неё, безмолвно выпрашивая хоть каплю пощады, хоть крошечный шанс на амнистию, но натыкаюсь на айсберг её океанов.

— Всё того же кобеля без кола и двора вижу. Бедолажечка Грита... Как же это мерзко.

Выдав свою тираду, она жадно хватает ртом воздух, будто в огромной гостиной внезапно выкачали весь кислород.

Её дрожь передается мне рикошетом. Молча принимаю — крыть мне всё равно нечем.

Зато ей, кажется, есть что добавить.

Вобрав побольше воздуха, с брезгливым отвращением добивает:

— Так мерзко, что хочется мочалкой кожу в кровь разодрать, чтобы смыть это всё.

Вот теперь точно всё.

Она закончила и намеревается уйти.

На инстинктах перехватываю её запястье. Осторожно. Поверх фиксатора.

— Постой.

— Я слушаю, Матвей. Что-то еще?

Смотрю на неё — избитый, выпотрошенный, проигравший самому себе, добровольно по дну прошу протащить.

— Пусть Эмми проснется в том положении, как заснула, между нами.

Проснуться в чужой комнате — это всегда дезориентация, проснуться в комнате, которую сама подготавливала для него, — стресс.

Свет врывается сквозь щель между тяжёлыми шторами, разрезая полумрак спальни тонкими лазерными лучами.

Где нахожусь, понимаю не сразу, медленно открываю и закрываю глаза, плывущая в дезориентации.

Я точно не у себя и не в зефирно-розовой спальне Эмс, что весьма странно: я точно почувствовала шевеление сбоку, но не ощутила под боком мармеладку.

Сегодня всё как-то иначе… Ловлю первые зачатки стресса. Сегодня воздух другой. Он пахнет запрещённым набором запахов: цитрусы, озон, немного древесно-мускусных ноток с остаточным шлейфом тайских мазей и медикаментов.

Медленно в моей памяти вспыхивают события вчерашнего вечера. Поворачиваю голову, уже прекрасно понимая, где нахожусь и кого увижу.

Стресс…

Спящий Матвей выглядит так, будто его переехал товарный состав. Лицо — месиво из теней и гематом. В полурасстёгнутой пижамной рубашке, держащейся на одной несчастной пуговице, бесстыже просматривается плоский живот с тонкой дорожкой чёрных волосков. Выше, на рёбрах, — багровые пятна от двухдневных и вчерашних ударов.

В груди что-то предательски ноет, смотрю на него, проваливаясь в прошлый вечер. Его хриплый голос, горячие пальцы, болезненно впивающиеся в кожу. Наши обезумевшие лица в отражении стекла — надеюсь, он не заметил моих метаний. Его признания манили, как самая привлекательная мышеловка с куском здоровенного сыра. Вовремя опомнилась, смогла напомнить себе, что вообще-то в моём холодильнике полно еды, и сыра в том числе. Не знаю, насколько искренними были его слова, но защищаться от них хотелось. И я защищалась, прикрываясь Шоном и Ингрид, осыпала Аристова камнями из аргументов.