Книга Храмы веселья, страница 92 – Кейт Аткинсон

— Если он придет, скажите, что я его ищу.

— Есть, сэр. Чаю, сэр? Заварить?

Фробишер чуть было не сдался, но принять чай означало бы проявить слабость. А не завести ли в участке женщину? Видимо, немолодую, некрасивую, плотно обмотанную фартуком, с чайной тележкой. Возможно, с акцентом кокни и исходящей от нее теплой, влажной аурой сочувствия.

— Нет, спасибо, сержант, – сказал он наконец, когда сержант начал нетерпеливо выбивать дробь карандашом по стойке. Будь осторожен, чтобы не затеряться в собственных мыслях, напомнил себе Фробишер.

— Позвольте представить вам говядину, сэр! – возгласил официант в ресторане Симпсона, тяжеловесно-торжественно поднимая купол большой серебряной сервировочной тележки, словно обедающие в «Великом диване»^[72] всю жизнь ждали этого откровения. В центре внимания оказался кусок говядины, сочащийся жидким розовым соком, который собирался лужицами на тяжелом серебряном подносе. Представив друг другу главных участников действа, официант отрезал два сочных ломтика и деликатно уложил на тарелку, как два перекрывающихся древесных листа, прежде чем спросить: – Хрена, сэр?

— Да, будьте добры. И еще запеченный в духовке картофель, крем из порея, отварную капусту, морковь с маслом. И налейте хорошего бордо… Château Talbot, тринадцатый год? Отлично… и оставьте соусник на столе, пожалуйста.

Бокал наполнили; красное вино колыхалось, как жидкие рубины, в свете огромных люстр.

Боже, как Аццопарди любит Англию! Любит ее помпезные здания и ее шелудивые улицы. Любит озлобленного, обанкротившегося герцога, у которого снимает дом на Итон-сквер, и в равной степени любит оборванных детей, которые бегают за ним по улице и громко оскорбляют его на национальной почве. (Почему-то они считают его турком.) Любит еду в таких местах, как это, – кровавую говядину с толстым желтым слоем жира, в который он жаждет вонзить зубы. И тяжелый ком пудинга, который должен последовать за куском говядины. Паровой с вареньем сегодня, сэр. И оставьте кувшин заварного крема на столе. Пожалуйста. Спасибо.

— Вам тоже говядину, сэр? – спросил официант, поворачиваясь к обеденному компаньону Аццопарди и держа наготове разделочный нож, как ятаган.

— Благодарю, я предпочитаю рыбу, – сказал Нивен, к явному неудовольствию официанта.

Тюрбо в зеленом соусе подали с гораздо меньшей помпой, чем говядину, и Нивену в бокал налили вуврэ. Аццопарди поднял свой бокал и заметил, что Нивен разглядывает шрам на тыльной стороне его ладони.

— Старая военная рана, – рассмеялся он.

— Вы не были на войне.

— Войны бывают разные, мистер Кокер. В любом случае ваше здоровье!

Нивен ответным движением поднял бокал:

— Ваше здоровье.

Звякнул тяжелый хрусталь.

— За будущее, – сказал Аццопарди.

Нивен приподнял бровь и пробормотал: «Будущее», хотя мало в него верил. Он был готов подыгрывать убеждению Аццопарди, что они собираются захватить империю Нелли. Мальтиец говорил об этом предприятии в терминах «репараций», словно, подобно Германии, стенал под гнетом несправедливости. Если Нивен сейчас откажет Аццопарди, то больше не будет в курсе его намерений. Нивен может спасти мать или предать ее. Ему нравилось думать, что он еще не решил, но в глубине души он знал, что родство перевесит. У Кокеров всегда так.