Книга Храмы веселья, страница 117 – Кейт Аткинсон

— Этого типа прозвали Полицейский-Хохотунчик, – сказал швейцар. – Ну, знаете, песенка такая есть?

Нивен проигнорировал эту непрошеную информацию.

Еще один шиллинг обеспечил ответ на вопрос, что Ландор разнюхивал в отеле.

— Спрашивал кое о ком из постояльцев, – сказал швейцар. – Естественно, я не дал ему никакой информации. Конфиденциальность наших гостей священна.

«Насколько священна?» – задумался Нивен. Он нашарил еще одну монету.

— И о чем именно он спрашивал?

— Он хотел узнать имя.

У Нивена кончилась мелочь. Он неохотно достал банкноту в пять шиллингов.

— И как, узнал?

Швейцар принялся обиженно божиться. Еще одна банкнота смягчила его обиду. Десять шиллингов обеспечили имя гостя. При таких расценках Нивен обанкротится, а швейцар сможет выйти на пенсию.

— Мисс Келлинг, – наконец признался последний, обогатившись. – Он спрашивал о мисс Гвендолен Келлинг.

* * *

Очарование дня испарилось, и Нивен поймал такси. Он хмурился всю дорогу до Ганновер-террас. Зачем, черт возьми, этот Ландор шпионит за Гвендолен Келлинг? Может, «мисс Келлинг» на самом деле не провинциальная библиотекарша – что было бы отличным прикрытием, – а нанята кем-то, чтобы внедриться к Кокерам? Аццопарди, возможно? Или Мэддоксом? И в таком случае она, безусловно, преуспела, одурачив даже его проницательную мать. Но это все равно не объясняет, чем она интересна Ландору. Грозит ли Гвендолен Келлинг опасность? Нивен сам удивился тому, как сильно встревожило его это предположение.

Воскресенье в Илинге выдалось особенно трудным, поскольку на него выпал день рождения дочери, которую Лотти потеряла во время войны. Фробишер забыл об этом, пока ему не напомнили. Он полагал, что это объясняло морфий.

— Elle aurait eu douze ans^[78], – все твердила Лотти, блуждая из комнаты в комнату, будто ожидала в конце концов найти девочку в доме.

У Лотти не осталось ничего – ни пряди волос, ни фотографии, ни клочка крестильного платьица или одеяльца. Иногда Фробишер задавался вопросом, существовал ли ребенок на самом деле. Дочь, воображаемую или нет, звали Манон, и, по словам Лотти, она погибла вместе с деревней, где они жили во время войны.

Этим утром его разбудили звуки, издаваемые Лотти: она рассеянно бродила по дому и звала Манон по имени, почему-то убежденная, что ребенок прячется в шкафу или за мебелью.

— Неужели ты не слышишь, как она зовет меня? Maman, maman^[79]. Это разбивает мне сердце.

Галлюцинации жены – с ней такое уже бывало – пугали его. Что, если однажды они полностью завладеют ею?

В конце концов он уговорил Лотти вернуться в постель, принес люминал и влил ей в рот с ложечки. Было бы легко, пока она в таком состоянии, побудить ее выпить весь флакон. Уж точно лучше, чем медленная смерть, к которой она, похоже, стремится. Души, если не тела. И ее души, и его. Он снова заткнул флакон пробкой и поставил на высокую полку на кухне: будто жена – ребенок или собака и не дотянется туда, тогда как ей довольно всего лишь залезть на стул, чтобы обрести забвение.

Вскоре жену сморил сон, и Фробишер оставил ее спать, решив, что вполне может съездить в Найтсбридж и узнать, как мисс Келлинг провела время в «Аметисте», а не ждать до завтра «рапорта», как она это назвала. Он не ожидал, что мисс Келлинг найдет девушек, которых ищет, но, возможно, ей удалось заметить что-нибудь неладное в клубе, что-то такое, что может пригодиться. Поездка в «Уоррендер» – законное служебное дело, убеждал себя инспектор. Он сам себя обманывал и прекрасно это знал. Он хотел увидеть мисс Келлинг, хотел отдохнуть душой рядом с ней.