Книга Ночь в замке, страница 159 – Вероника Генри

Лизмей протянула руку и коснулась его ладони.

— Я думаю, что это совершенно нормально. И ты прожил здесь почти пятьдесят лет. Наслаждайся обществом Конни, пока можешь. Она не будет тебе мешать. Она не такая. А ты сможешь за ней приглядывать.

— Да. Дети всегда остаются для тебя детьми, и совершенно не важно, сколько им лет. Желание защитить их никуда не девается.

— Она уязвима. Хотя она убила бы меня за такие слова. Беда Конни в том, что у нее большое сердце, она хочет помочь всем и никому не может сказать «нет».

— Слишком безотказная?

— Я не люблю это выражение. Оно чересчур снисходительное. Нет, она просто… очень мягкая.

— Ей не помешала бы капелька маминой несговорчивости. Жанна дураков на дух не переносила.

— Да уж. – Лизмей рассмеялась. – Хотя я люблю Конни такой, какая она есть. Не хотела бы, чтобы она изменилась. И Конни очень нас с Пирсом выручила. Не знаю, что бы мы без нее делали. Наверное, вылетели бы в трубу.

— Тебе хочется поскорее вернуться обратно?

— И да и нет. – Лизмей слегка помрачнела. – Честно говоря, пробыв здесь так долго, я осознала, как сильно скучаю по Лондону.

— Но вы живете в раю!

— Да, но шато – это огромная ответственность и огромные обязательства, которые ты на себя берешь. Конечно, Пирс теперь едва ли не гарцует по улицам, но все-таки мы с ним моложе не становимся. – Она посмотрела на Дуги. – Нам нужно все хорошо продумать. Взять наше будущее в собственные руки. Куда лучше быть инициатором перемен, чем их жертвами.

— О господи, – нахмурился Дуги. – Я вижу, вы все уже успели продумать.

— Операция Пирса заставила меня осознать, какие мы уже старые.

— Эй, говори за себя. Я не старый. Я до сих пор играю в теннис дважды в неделю.

— Может, мы не выглядим, не чувствуем и не ведем себя как старики, но с реальностью не поспоришь. Нам нужно привести в порядок дела. Прикрыть задницы. И вообще-то, эта поездка заставила меня осознать, что я не знаю, хочу ли снова бесконечно перестилать постели, готовить coq au vin и быть учтивой с людьми. Это очень утомительно. Боже! Прости. Меня прорвало, потому что я никому еще этого не говорила.

— И даже Пирсу?

— Даже ему. Он сейчас на седьмом небе от счастья, и я не хочу его расстраивать. Пока. – Вид у нее сделался обеспокоенный. – Кажется, я хочу перебраться обратно, Дуги. Кажется, я хочу перебраться обратно в Лондон.

— Ого!

— Жить в маленькой квартирке так прекрасно! В ней даже прибираться не надо, порядок поддерживается сам собой. Ни забот ни хлопот – не нужно ни газоны косить, ни зеленые изгороди подстригать, ни пруды чистить. Это настоящее блаженство. Я просыпаюсь с утра и могу делать что хочу.

— Но она не подходит для постоянной жизни. Она же размером с почтовую марку.

— Да, но, если продать шато, можно купить что-нибудь побольше. – Она зажала рот ладонью, потом убрала ее. – Ну вот. Произнесла это вслух. Я думаю, нам надо продать шато.

Она молча смотрела на своего старого друга, ожидая его реакции.

— Но разве ты не будешь скучать по Франции? По Провансу? По тамошней жизни?

— Не так сильно, как скучаю по Лондону. По театрам, по Национальной портретной галерее, по обедам в пабах, по Уимблдону и рождественским гирляндам…

— И давно у тебя появились такие мысли?

Она пожала плечами:

— Раньше они закрадывались время от времени. Но, пожив здесь, пока Пирсу делали операцию, я поняла, что хочу перемен. Пока не стало слишком поздно. – Она наклонилась и накрыла его ладонь своей. – И я скучаю по моим лондонским друзьям. Я люблю своих французских друзей, но той, кто я есть, меня сделали все вы, а не они. Я знаю, что могу в любой момент приехать в гости, но это не то же самое, что жить с вами по соседству. И иметь возможность вот так посидеть и поболтать. – Она обвела рукой столик. – Кстати, ты не хочешь приехать на Рождество? Я сказала Конни, чтобы позвала детей, и, думаю, вам всем приятно будет собраться вместе. В особенности ей, раз уж этот мудозвон будет праздновать со своей сушеной селедкой.