Книга Писатели и лжецы, страница 96 – Кэрол Гудмэн

Я оглядываюсь на лица, нарисованные на стенах: выкаченные глаза и открытые в ужасе рты.

— В этом мистическом обряде есть что-то… неправильное. Предполагается, что посвященных ведут к знанию. А эти бедные женщины похожи на скот, который ведут на бойню. Ты обратил внимание, что здесь одни женщины? Ты когда-нибудь слышал о мистическом обряде, в котором участвуют только женщины? И где здесь посвященные, которые возвращаются обратно после великого откровения? – Я провожу фонариком по стенам с обеих сторон, но все фигуры движутся только в одну сторону, вглубь скалы, и тревога в моей душе растет. – Как они возвращаются? – шепчу я, словно в страхе, что нас подслушивают. – Если это дорога в ад, то она должна быть легкой – так оно и есть. Нам не приходилось выбирать между разветвлениями, туннель шел только вперед и вниз. Но тогда что может нам помешать просто развернуться и пойти обратно?

Йен медленно поворачивается по кругу, освещая фонариком лица «посвященных»… Но посвященные ли это? Я уже не уверена. Они больше походят на…

— Это не посвященные, – вторит моим мыслям Йен. – Это жертвы. Вот почему они не возвращаются.

Он делает несколько шагов в сторону одного из изображений – женщины с удивленным выражением на лице. В этот момент воздух прорезает долгий отчаянный вопль, словно предупреждая о чем-то. Это всего лишь ветер, говорю я себе, но потом замечаю, что звук доносится откуда-то снизу, как будто там, куда движется Йен, глубокий провал.

— Йен! – кричу я. – Осторожней!

Но мой возглас тонет в громком вопле, с которым Йен исчезает из виду.

— Йен! – вскрикиваю я и бросаюсь в ту сторону, лабиринт многократно повторяет за мной его имя, пока сквозь эти крики наконец не пробивается голос самого Йена.

— Стой! Не подходи ближе: здесь яма!

Песок и гравий скользят у меня под ногами, но мне удается затормозить. Я опускаюсь на колени и освещаю край провала налобным фонариком.

— Ты цел? – кричу я, осторожно подвигаясь на четвереньках ближе к краю. Луч фонарика падает вниз, и я вижу окровавленное лицо Йена, страшное, какими изображают лица проклятых.

— Немножко поцарапался и ушибся, – отвечает он небрежно, но при попытке встать морщится от боли. – И лодыжку, похоже, растянул. Посвети сюда, я поищу свой фонарик и веревку.

— Хорошо, что ты ее захватил, – говорю я, стараясь не выдать голосом охвативший меня страх. Поток воздуха, который я ощутила перед тем, как Йен упал, все еще овевает меня. Такое ощущение, что десятки ледяных пальцев цепляются за мою одежду, задевая кожу. Я чувствую на себе испуганные взоры нарисованных фигур – жертвенных ягнят, которых ведут на заклание. Йен находит свой фонарик, осматривает дно ямы и отыскивает моток веревки.

— Да, это хорошо, – кряхтит он, поднимая моток и морщась от боли. Правая рука у него висит неподвижно и под необычным углом. – Кажется, я еще и плечо вывихнул.

Он направляет на меня свой фонарик, и я на несколько секунд слепну.

— Извини, – бормочет Йен, водя лучом по краю ямы. Теперь я вижу, что провал тянется почти во всю ширину туннеля, лишь вдоль левой стены идет узенькая тропинка. До противоположного края, который ниже этого, не меньше трех метров – слишком далеко, не перепрыгнуть.

Я снова смотрю вниз: Йен пытается взмахнуть поврежденной рукой.